Фрагмент 15. § 3.

Поковыряемся в мышлении еще немного.

       Содержание, наполняющее наше сознание, какого бы рода оно ни было, составляет определенность чувств, созерцаний, образов, представлений, целей, обязанностей и т. д., а также мыслей и понятий.

Подчеркну: не чувства являются содержаием сознания, а их осознанная определенность. При глубоком опьянении, например, чувства остаются, но их мысленная определенность отсутствует. Они перестают быть содержанием мышления. Функция сопоставления реальности чувств соответсвующего ей символа из объективного мышления заторможена или заблокирована.

Чувство, созерцание, образ и т. д. являются поэтому формами такого содержания, которое остается тем же самым, будет ли оно чувствуемо, созерцаемо, представляемо или желаемо, будет ли оно только чувствуемо без примеси мысли, или чувствуемо, созерцаемо и т. д. с примесью мыслей, или, наконец, только мыслимо. В любой из этих форм или в смешении нескольких таких форм содержание составляет предмет сознания.

Чувства, кроме животного “прочего”, в человеке есть формы содержаниямышления. Не сами чувства являются содержанием мышления – они являются содержанием животного бессознательного бытия, – а форма этих чувств, производимая через их соотношение с объективным мышлением. Чувства,опосредованные объективным мышлением. Созерцания и представления – просто более глубокие переработки (опосредования) первичной чувственной формы бытия, которую конструирует мышление. Наверное, все знают факт физиологии: у человека реакция на чувственный раздражитель появляется позже, чем у приматов. Это связано, по-видимому, с задержкой, требуемой на связь данных чувства с базой данных символов объективного мышления, представляющих (оформляющих) чувства в субъективном, индивидуальном мышлении.

Простой пример. Вспышка, пламя. Реакция животного – безусловна: уноси лапы, пока цел! Человек же соображает. Переводит чувственный факт в форму символов об этом факте, связывает его с прочими символами – только тогда решает, что нужно делать. Если факт был уже изображен в символах (типа “должна появиться вспышка, а за ней – красно-желтое пламя, а дальше…), человек решает уменьшить давление пропана в горелке и увеличить подачу кислорода до появления синего “ножа” на выходе горелки.

Наоборот, если раздался мощный взрыв в том месте, в котором взорваться нам ни к чему – спасай лапы! Но и тут вторая сгнальная должна работать. Определи направление ветра (быстрый взгляд на факел), Подготовь самоспасатель к использованию. Определи наиболее безопасный путь отступления (нужно отстегнуть страховочный пояс и медленно, без паники, выбраться на хоть какую-то “дорогу”, где можно передвигаться без особого риска сломать себе шею без страховки). Теперь линяй! И поглядывай, нет ли еще кого в зоне взрыва. На всякий случай. Что угодно, но “всякий случай” ждать себя, как правило, не заставляет.

Как видим, программа действий форм чувственной достоверности колоссально сложнее и длиннее программы действий в форме рефлекторной чувственной достоверности. И хотя сознание не информирует человека на уровне: “Произошел взрыв холодильника второй ступени сжатия”, а просто кричит “Эй!”, – этого достаточно, чтобы запустить программу противопанического поведения.

Тем более, если тебя к этому регулярно готовят, т.е., обучают опыту человеческого прошлого. Мало кто знает, каким количеством человеческих жизней куплен этот опыт.

Но главный вывод -  никогда не отключайтесь от данных и программ объективного мышления в критических ситуациях – неопровержим. Человек отличается от животного тем, что использует в своем поведении алгоритмы, выработанные опытом человечества, а не аогоритмы животного непосредственного восприятия. Эти алгоритмы на порядок медленнее животных, но на много порядков эффективнее.

Но когда содержание делается предметом сознания, особенности этих форм проникают также и в содержание, так что соответственно каждой из них возникает, по-видимому, особый предмет, и то, что в себе есть одно и то же, может быть рассмотрено как различное содержание.
Примечание. Так как особенности чувства, созерцания, желания, воли и т. д., поскольку мы их осознаем, называются вообще представлениями, то можно в общем сказать, что философия замещает представления мыслями, категориями или, говоря еще точнее, понятиями. Представления можно вообще рассматривать как метафоры мыслей и понятий. Но, обладая представлениями, мы еще не знаем их значения для мышления, еще не знаем лежащих в их основании мыслей и понятий. И наоборот, не одно и то же — иметь мысли и понятия и знать, какие представления, созерцания, чувства соответствуют им. Отчасти именно с этим обстоятельством связано то, что называют непонятностью философии. Трудность состоит, с одной стороны, в неспособности, а эта неспособность есть в сущности только отсутствие привычки — мыслить абстрактно, т. е. фиксировать чистые мысли и двигаться в них. В нашем обычном сознании мысли соединены с привычным чувственным и духовным материалом; в размышлении, рефлексии и рассуждении мы примешиваем мысли к чувствам, созерцаниям, представлениям (в каждом предложении, хотя бы его содержание и было совершенно чувственно, уже имеются налицо категории; так, например, в предложении «Этот лист — зеленый» присутствуют категории бытия, единичности). Но совершенно другое — делать предметом сами мысли, без примеси других элементов. Другой причиной непонятности философии является нетерпеливое желание иметь перед собой в форме представления то, что имеется в сознании как мысль и понятие. Часто мы встречаем выражение: неизвестно, что нужно мыслить под понятием; но при этом не нужно мыслить ничего другого, кроме самого понятия. Смысл данного выражения состоит, однако, в тоске по уже знакомому, привычному представлению: у сознания имеется такое ощущение, как будто вместе с формой представления у него отняли почву, на которой оно раньше твердо и уверенно стояло; перенесенное в чистую область понятий сознание не знает, в каком мире оно живет. Наиболее понятными находят поэтому писателей, проповедников, ораторов и т. д., излагающих своим читателям или слушателям вещи, которые последние наперед знают наизусть, которые им привычны и сами собой понятны.

 

(продолжение следует)