Жизнь Бережкова

Герой этого отрывка конструктор  Бережков ( на самом деле будущий академик Микулин, конструктор двигателей для самолётов Туполева) Ладошников в тексте Туполев автор Александр Альфредович Бек Книга Бека сначала называлась Талант вышла и переиздавалась неоднократно под названием Жизнь Бережкова

   Через некоторое время мы вышли от Подрайского. У меня горели уши. Они
всегда загораются, когда загораюсь я.
     Черт возьми,  такой машины еще не знала история! С мальчишеских лет я
мечтал стать создателем,  конструктором небывалых вещей,  мечтал о великих
делах,  которые  я  совершу,  которыми  прославлю  Россию.  Вот  оно,  это
небывалое дело!
     Меня  охватило  вдохновение.   Думая  об  амфибии,  о  самодвижущейся
диковинной машине  с  десятиметровыми колесами,  какие  еще  не  ходили по
земле, я видел неимоверное количество чисто конструкторских трудностей. Но
тут же, на ходу, в воображении возникали решения, захватывающе остроумные,
адски интересные, как всегда кажется в такие моменты.
     - Изумительно! -  воскликнул я,  восхищенный,  вероятно, какой-нибудь
собственной конструкторской находкой.
     Ганьшин  посмотрел  на  меня  сквозь  стеклышки очков.  Его  курносая
физиономия была, как всегда, скептической.
     - Что ты? - беспокойно спросил я. - Как твое мнение?
     - О тебе?
     - Нет, об этой вещи.
     - Игра ума, фантазия, чепуха.
     - Как чепуха? Почему чепуха?
     Здесь  же,  по  пути  домой,  Ганьшин  высмеял невиданное-неслыханное
колесо.  Прошло время,  сказал он,  когда  воевали колесницами.  Теперь на
войне огромная амфибия, несомненно, окажется нелепостью. Высоченные колеса
будут издали заметны и на воде и в поле;  на такой махине нельзя незаметно
подойти к  неприятелю;  эту  мишень с  легкостью разобьет артиллерия:  для
пушек это будет самая лакомая пища.
     Но я не унывал,  отлично зная,  что еще не встречалось такой выдумки,
которую Ганьшин сразу бы признал.
     - Постой! - закричал я. - Ты забываешь скорость.
     Ганьшин по-прежнему насмешливо спросил:
     - Какую же ты предложишь скорость?
     Именно в этом пункте заключалась главная конструкторская трудность, и
как раз тут ждал меня,  верилось, триумф даже у Ганьшина, не без основания
прозванного мной величайшим скептиком всея Руси. В те минуты, когда мы шли
от Подрайского,  у меня родилось чудесное, абсолютно оригинальное решение,
которое я с жаром стал излагать Ганьшину.
     У  знакомого флигелька мы  остановились.  Все  вокруг  было  запушено
снегом.  В  эту  морозную погоду от  снега,  чистого,  пушистого,  исходил
какой-то особый запах зимы -  свежести,  бодрости,  удали. Не скрою, люблю
этот запах. Словом... Словом, вы представляете мое состояние.
     Увидев какую-то палку,  я схватил ее и принялся чертить на снегу.  Но
Ганьшин отнюдь не был восхищен. Он задал прежний вопрос:
     - Какую же ты все-таки предложишь скорость?
     - Какую?   При  моем  решении  ты   можешь  избрать  любую  скорость.
Пятьдесят,   восемьдесят,  сто  километров  в  час!  Вообрази,  что  такая
громадина,  адски грохоча,  несется на  тебя со скоростью ста километров в
час...
     - Тебя,   возможно,   согревает  твое  пылкое  воображение, -  сказал
Ганьшин. - А я замерз. Пойдем-ка выпьем чаю. Кстати, я прочту тебе кое-что
из курса физики о законах прочности.
     Дома он не спеша сначала занялся чаем.  А  я ходил за ним по комнате,
по коридору,  в  кухню и обратно,  доказывая свое,  бешено злясь на него и
одновременно желая его критики.
     Потом он  действительно снял с  книжной полки один том  курса физики,
отыскал  некоторые  формулы  и  преспокойно  доказал,  что  необыкновенные
размеры конструкции резко уменьшают ее прочность,  что на большой скорости
огромнейшее колесо неминуемо треснет и  развалится при  первом же  ударе о
какой-нибудь сложный профиль.

     Ганьшин  здраво  и  ясно  изложил  уничтожающий  приговор.  Но  я  не
сдавался,  я  спорил.  Природное чутье конструктора,  которое часто делает
меня невозможнейшим упрямцем, подсказывало и на этот раз: амфибия пойдет!
     Должен признаться:  это  природное чутье  не  однажды подводило меня,
особенно в молодые годы;  случалось,  что я упрямо строил уму непостижимые
вещи,  которые сам же впоследствии оставил как технические заблуждения,  и
лишь много лет  спустя,  закалившись как конструктор,  научился держать на
вожжах свое чутье.
     Мне уже была дорога необыкновенная машина, возникавшая в воображении,
меня уже увлек только что родившийся у меня конструкторский замысел. Вы не
представляете,  с  какой силой,  с  какой страстью в таких случаях хочется
увидеть шорох,  первый стук  сдвинувшихся,  трущихся частей.  В  этом  для
нашего брата, создателя машин, момент высшего удовлетворения и восторга.
     И  вот  что  любопытно.  Ведь нельзя же  сказать,  что я  сам изобрел
машину, грандиозную амфибию, но я так загорелся, будто давно вынашивал эту
выдумку.
     Видите ли,  такова страсть конструктора.  Я,  например,  разговаривая
всерьез,   почти  никогда  не   называю  себя  изобретателем,   а   всегда
конструктором.  Конструкторски разработать  идею,  найти  ей  выражение  в
металле, сделать из идеи вещь, довести, пустить в ход - вот в чем для меня
прелесть жизни, прелесть творчества.
     Мы  спорили.  Я  извел немало бумаги,  рисуя во всевозможных разрезах
свою  схему вездехода-амфибии,  графически изображая блеснувшие мне  новые
соображения,  но Сергей Ганьшин,  мой друг и всегдашний злейший противник,
мой  расчетчик,  без которого я,  конструктор,  обречен на  блуждание,  на
работу ощупью, - Сергей Ганьшин оставался непоколебимым.
     Я продолжал обрабатывать своего друга.  В нашей дружбе бывало не раз:
язвительно высмеяв  изобретение,  Ганьшин поддавался потом  моему  порыву,
моему  жару,  и  я  увлекал за  собой своего критика.  Я  сказал ему,  что
впоследствии,  проектируя,  когда мозг  будет возбужден борьбой с  тысячей
трудностей, мы найдем, обязательно найдем такие решения прочности, которые
сейчас не даются в руки.
     - Представь  себе, -   уламывал  я  Ганьшина, -  газетные  сообщения:
"Блестящая   победа.   Наши   бронированные  амфибии   внезапно   овладели
Дарданеллами".
     Но  Ганьшин только  махнул рукой.  Я  почувствовал,  что  сбиваюсь на
фальшивую ноту, и заговорил по-иному:
     - Нет,   как  это  звучит:   "Чудо  техники.  Создание  двух  русских
студентов..."
     - Про  нас  с  тобой  никто  не  вспомнит.  Фигурировать будет только
Подрайский.
     - Ну и ладно!  А сотворим машину все-таки мы!  Что, разве нам с тобой
это не по зубам?
     Я  предложил завтра же  приступить к  делу.  Ганьшину предстояло дать
прежде  всего  общий  расчет -   рассчитать  толщину  плиц,   обода,  оси,
определить приблизительный вес всей вещи.
     - Чего нам? - говорил я. - Возьмемся и дадим.
     - Нет, -  сказал  Ганьшин. -  Фантазия.  Бред.  Авантюра.  Ультра-  и
архиавантюра.
     - Ну хорошо! -  закричал я. -  Подождем Ладошникова.  Послушаем,  что
скажет Ладошников.
     - Послушаем, - усмехнулся Ганьшин.