Масло

Приперся Писатель.

- Ох, - говорит, - где был я вчера - не пойму, хоть убей...

Башка трещит, денег - ни копья. Воровать страшно, работать - лень... Дай что-нибудь пожрать , да пойду я в интернет бороться с кровавым путинским режимом.

Все-таки, не зря он Писатель. Вот так вот, мимоходом, в два предложения описать эпоху - не всякому дано.

- Холодильник знаешь где стоит, - говорю. - Вперед.

- А что у нас с маслом? - кричит.

- Сливочного масла нет?

Да кто же будучи в здравом уме такое станет держать дома. Сливочное масло - страшная штука.

Впрочем, это не очень очевидно даже для меня, придется пояснить.

Шел девяносто шестой год, я проходил курс молодого бойца в военном училище. Кормили нас, мягко говоря, скудно, этому способствовали карантин, армейские реформы и заведующий столовой - греческий прапорщик Иссиди.

С утра он загонял свои жигули поближе к рабочему месту и весь день трудолюбиво забивал их свертками и тюками.

- А вы, товарищ прапорщик, не охренели? - вежливо интересовались полуголодные курсанты.

- Семья большая, зарплата маленькая. И вообще - кругом, марш, боец! - отвечал он.

В рамках толерантности, наверное, стоит оговориться. Фамилия прапорщика могла быть любой: Луценко, Мамедов, Сенкевич, Иванов.

Прапорщики вообще не имеют права на национальность.

Как писал Кастанеда: у прапорщика нет ни родины, ни чести, ни достоинства, есть только служба, с которой нужно все унести.

Однажды мой сокурсник - Игорь, вскрыл его жигули и приволок оттуда брусок сливочного масла, килограмма на два.

- Ништячок, поедим! - обрадовался взводный.

Взводного откровенно не любили. Он, и еще несколько гвардейцев, пришли в училище со срочной службы и пытались установить свои порядки. Стирать чужие портянки откровенно не хотелось, пару раз, ночью, его решительно не поняли. К чести взводного, после непониманий, он бодро рапортовал,

- синяки? Так это я, товарищ капитан, подскользнулся и упал. Встал - голова закружилась, снова упал.

- Да, я блять, погляжу, у вас тут просто каток! - возмущался курсовой офицер.

- За ночь подскользнулось пятнадцать человек. Во избежании дальнейших несчастных случаев, приказываю: отсыпать территорию летнего лагеря песком. В личное, естественно, время.

После дня беготни наступает время самоподготовки.

Все валяются, кто куда упал и только наша рота бодро снует с ведрами песка. Вот и как его было после этого любить?

- Дедушкам масло жрать неположено, - характерно растягивая слова, ответил ему Игорь. - И вообще - я украл, мне решать, с кем делить. Откуда-то начали подтягиваться гвардейцы.

Вокруг Игоря скучковались местные.

Я в тот день числился дневальным по роте. Согласно инструкциям следовало бы поднять тревогу и вызывать караул, но сэрце не приемлет инструкций ,- да ты что, наших же бьют!

Минут через десять откуда-то прибежал караул и растащил тех из нас, кто еще мог ходить.

- А ничего так вышло, - думал я потом, бегая по особистам и подписывая бумаги на отчисление. Предать воинский долг за кусок масла - чем не вариант...

Девяностые понтовались во всю

. Отчисленный вместе со мной Игорь подался к бандитам и собирал дань с таксистов.

Фортуна улыбалась ему во всю металокерамику: приятным бонусом в таксистах оказался уволенный в запас прапорщик.

Кажется, за право стоять на площадке, таксисты платили по сто баксов с носа: бывший прапорщик платил двести.

- Русский - греку - брат навека.

Греция подарила нам Сократа и Аристотеля, диалектику и софистику, - говорил Игорь. - А что подарил нам прапорщик Иссиди? А он у нас масло спиздил. Во имя торжества исторической справедливости - с тебя две сотни.

Локальный русско-греческий конфликт на этом себя, увы, не исчерпал.

Скучали с ним как-то по в баре за бутылкой водки

. О, наш любимый бар, как скудны были его убранства, какая живая и непосредственная атмосфэра всеобщего братства царила там. Сколько лилось водки, вина и напрасной крови. А после - мировую и снова братья навсегда. У нас там был открыт почти неограниченный кредит.

Хозяйка инструктировал барменов, - этим - можно давать в долг. Кристально честные ребята: как наворуют денег, так обязательно отдают.

Зашли несколько смуглых мужчин. Присели к скучающим в поисках халявы девицам. - Вот, - сказал Игорь. - Ознакомься: это родственники прапорщика Иссиди. Ведут себя неподобающим образом, нарушают порядок покоя и кадрят наших баб. - Не заводись, - говорю

. - Мое природное миролюбие подсказывает: их больше. Побьют. Да и вообще - к чему?

- Да конечно ни к чему, - согласился он. - Ты прав, совершенно ни к чему. Уже после драки приехал его профсоюз. Речь держал глава.

- Игорь, - сказал он. - Это же коммерсанты, они нам платят за безопасность, а вы их бьете. Зачем?

- А затем, - сказал Игорь, - что в России должны жить мы - Славяне. И злобно прищурился всем своим треугольным, совершенно калмыцким лицом.

- С тобой понятно, - сказал Мастер. - Макс? - Ага, - говорю, дергая себя за бороду, - так все и есть. Только мы, Славяне. Высокие, светловолосые и голубоглазые...

Встретились с Игорем лет через двенадцать на старом нашем районе, в летнем кафе.

Он - верен себе, только вернулся с третьей ходки. На ключицах звезды, наполеоновские планы на четвертую посадку. Ну и я, так. Выпить, поговорить. Не виделись давно. Сидели по пиву.

В городе потушили солнце, над столами зажгли фонари. Перешли на водку и пересели так, чтоб с улицы нас не было видно.

- Слушай, - спрашивает. - А кафе это вроде как греков? Нужно бы с ними этот вопрос обсудить.

Тут когда-то детский садик был, я в него ходил. Теперь наливайка - нехорошо... - Игорь, - говорю. - Двенадцать лет прошло, а ты опять про свое масло.

- Какое, - удивляется, - масло? Причем тут масло?

- И правда - думаю, - может, действительно, масло тут не при чем?