403 Forbidden

403 Forbidden


nginx
Войти в аккаунт
Хотите наслаждаться полной версией, а также получить неограниченный доступ ко всем материалам?

Евгений  Демешко

Россия, Москва
Заявка на добавление в друзья

Система ценностей как основа для политической культуры

Ценности как переменная сравнительного анализа

После распада Советского Союза перед вновь образовавшимися государствами встала задача не только формирования собственных политических институтов, но и выработки оригинальной системы ценностей, с которой могли бы себя идентифицировать граждане нового государства. Одни выбрали в качестве отправной точки досоветскую шкалу ориентиров, другие решили приобщиться к западной системе ценностей, представленной в лице влиятельных Европейского союза и США. Однако и тот, и другой пути по разным причинам оказались невозможны для России. «Полит.ру» публикует статью профессора кафедры общей политологии Высшей школы экономики, заместителя директора Российского общественно-политического центра Святослава Каспэ. Размышляя о политических процессах на постсоветском пространстве, он выдвигает в качестве основного критерия оценки выработку оригинальной системы ценностей, поскольку именно они становятся основой для формирования политической культуры граждан, без которой невозможно полноценное функционирование политических институтов в стране. Статья опубликована в новом номере журнала «Россия в глобальной политике» (2009. № 6).

Называть политические перемены, начавшиеся около 20 лет назад в странах советского блока и в большинстве из них продолжающиеся до сих пор, «демократическим транзитом» теперь не принято. Это дурной тон не только с точки зрения тех, у кого сам эпитет «демократический» вызывает кислую гримасу, но и на взгляд вполне нейтральных наблюдателей. Критика теорий «демократического транзита» большей частью справедлива, как вообще справедлива критика любых социальных теорий, приобретающих в ходе своего становления чрезмерный ригоризм и начинающих пропагандироваться как универсальная отмычка к любым замкам. Та же судьба постигла, например, классические концепции модернизации. Аналогия отнюдь не случайна: «демократический транзит» может считаться одной из частных вариаций модернизационной схемы.

Впрочем, попытки вовсе избавиться от представления о некотором аналитически прослеживаемом (а не политически вмененном) общем векторе эволюции различных – не только западных – обществ от досовременного к современному состоянию оказались неубедительны. Они, однако, сыграли позитивную роль, обеспечив усложнение и усовершенствование исследовательского аппарата, оперирующего понятием модернизации. Так, поучительным может быть сравнение концепции multiple modernities Шмуэля Айзенштадта с его же ранними построениями, существенно менее тонкими.

Подобным образом обстоит дело и с «демократическим транзитом». Как бы то ни было, а 20 лет назад стало происходить нечто. О его корректном именовании специалисты могут спорить долго и страстно, но термины, используемые сейсмологами для обозначения конкретной разновидности случившегося тектонического сдвига, как правило, не слишком интересуют тех, у кого под ногами содрогнулась земля. Гораздо важнее, во-первых, то, что это нечто самым прямым образом соотносилось с демократией – и как ценностью, и как политической техникой; во-вторых, то, что процесс, имевший в начале своем многие общие черты в захваченных им политиях (от характера первых институциональных перемен до визуального отражения в медиа), привел, как стало ясно сейчас, к довольно разным, хотя, вероятно, все еще промежуточным результатам.

Тут естественным образом раскрывается поле деятельности для компаративного анализа. Легко обосновывается и сравнимость исследуемых объектов, и специфика отдельных случаев и групп случаев, представленных на этом поле, таких, к примеру, как страны Восточной Европы, страны Балтии, республики бывшего СССР (со своим внутренним членением) и, наконец, сама Россия. Довольно ясны и параметры, обуславливающие эту специфику: генерационный фактор (то есть количество поколений, жизненный цикл которых совершился в условиях тоталитарного режима, точнее, наличие поколений, имеющих хотя бы воспоминания об альтернативных способах социального бытия); присутствие либо отсутствие автономной досоветской государственной традиции, а также ее содержание и историческая глубина; принципиальное отличие стратегий nation-building, потенциально применимых в ядре империи и на ее периферии (так, хорошо известно, что после краха империи ее периферийные фрагменты испытывают гораздо меньше проблем с самоопределением, чем бывший имперский центр).

И все же выбор переменных для дальнейшего сравнения судеб политий, сдвинутых с места тектоническим сдвигом рубежа 1980 – 1990-х гг. (а в большинстве случаев им и созданных), – вопрос далеко не только технический. То или иное его решение в значительной степени детерминирует и эвристическую продуктивность многочисленных работ, выполненных в этом жанре, и следующие из них выводы, и вытекающие из выводов рекомендации.

Возможных переменных много. Это и экономические показатели, и особенности конституционного строя (в том числе в его территориальном измерении), и вариации избирательных порядков и партийных систем, и этнический и конфессиональный состав населения, и характер отношений с соседями, и вообще структура внешнеполитических ориентаций. Оперируя ими с большей либо меньшей изощренностью, исследователи выдвигают более или менее убедительные гипотезы о причинах столь заметных различий в эволюционных трендах постсоветских политий. Однако есть одна переменная, используемая крайне редко. Ценности.

ЛУЧШЕ БЫТЬ БОГАТЫМ, НО ЗДОРОВЫМ…

Развернутый анализ соотношения и сопряжения сферы ценностей и сферы политического, как таковых, а также методов и механизмов политической операционализации ценностей в контексте nation-building предпринят в моей статье (части 1 и 2) «Политическая нация и ценностный выбор: общие положения, российский случай» («Полития», № 2, 4/2009). Здесь под ценностями – в соответствии с преждевременно, на мой взгляд, забытой традицией структурного функционализма (Толкотт Парсонс, Эдвард Шилз и др.) – подразумеваются модели социального действия, утверждающие, по определению Парсонса, «что конформность к соответствующим ожиданиям рассматривается как нечто хорошее в определенной степени независимо от конкретной инструментальной выгоды, получаемой от такой конформности ...Более того, осуществление общих ценностей, даже когда оно включает в себя непосредственное удовлетворение потребностей актора, содержит всегда также и моральный аспект». «Ценности, – пишут Ян ван Дет и Элинор Скарбро, – суть неэмпирические – то есть недоступные непосредственному наблюдению – представления о желаемом, используемые в моральном дискурсе и притом особым образом влияющие на поведение».

Резюме теоретической части исследования таково: политическая нация возможна только как сообщество, объединенное некоторыми ценностями;ценности как социологическая категория отсылают к областям морального, сакрального и универсального; это то в обществе, что указывает за его собственные пределы, вообще за пределы посюстороннего; только обретение ценностного фундамента позволяет политической нации трансцендировать себя и тем самым убедительно легитимировать собственное существование; самоопределение в пространстве ценностей реализуется как выбор и жертва: за приобретение одних «инструментальных выгод» приходится платить утратой других; политическая нация может возникнуть только в результате выкраивания ее центральной ценностной системы из всей совокупности ценностей, исторически и ситуативно доступных для мобилизации в целях nation-building, а также в результате выстраивания центральной институциональной системы, с неизбежностью вторичной и служебной по отношению к центральной ценностной, поскольку ценности могут легитимировать институты, но не наоборот.

Прежде чем двинуться дальше, необходимо сделать еще одну оговорку. Ценности, о которых идет речь, – это не только и не столько массовые установки, стереотипы и предпочтения. Они-то как раз изучаются тщательно и пристально (см. прежде всего данные руководимого Роналдом Инглхартом колоссального многолетнего проекта World Values Survey; в России – в первую очередь работы Владимира Магуна). Но эти методически безупречные кросснациональные сравнения носят по большей части констатирующий, а не объясняющий характер – и именно потому, что ценности (по крайней мере, политически релевантные ценности) производятся все же не макросоциальной периферией, а макросоциальным центром в шилзовском смысле слова, представляющим собой «феномен мира ценностей и верований». Это, писал Шилз, центр того порядка символов, ценностей и верований, который правит обществом».

Лия Гринфелд и Мишель Мартен называют его «метафорой», обозначающей «ядро ценностной системы общества, ее нередуцируемые, критически важные элементы. “Центр” в этом смысле иначе обозначается как “центральная ценностная система”. Понимаемый таким образом центр играет ключевую роль в обеспечении интеграции общества».

Таким образом, предлагаемая к использованию переменная – это не все вообще эмпирически обнаруживаемые в том или ином обществе ценностные ориентиры, но те из них, которые определили совершенный обществом выбор (многие выборы) – институционального дизайна, политических программ и курсов, друзей и врагов. Сильно огрубляя, можно сказать, что субъект, осуществляющий такой выбор, – политические и интеллектуальные элиты; субъект, санкционирующий его (в том числе в форме молчаливого согласия либо даже полной апатии), – массы. Но важнее всего идентифицировать эксплуатируемые элитами источники ценностей и соответственно их содержание (ценности, о чем не всегда помнят, бывают разные), а также интенсивность их переживания. Есть основания полагать, что именно различный состав ценностного «ресурсного пакета» постсоветских политий является главным фактором, задавшим траектории их «разлета» после коллапса и Big Bang коммунистического универсума.

Наиболее полным этот пакет оказался в странах Восточной Европы и Балтии. Здесь в целом (за исключением бывшей Югославии и – с оговорками – бывшей Чехословакии, где трудности возникли из-за сложносоставности государств) оказалось выполнено важнейшее условие, сформулированное Хуаном Линцем и Альфредом Степаном: «Вопрос о легитимности государства имеет первостепенное теоретическое и политическое значение для демократии. Ведь согласие относительно государственности логически предшествует созданию демократических институтов». Логически-то оно предшествует, но в реальности последовательность событий иногда оказывается обратной (как, например, в России, о чем ниже). Когда же прагматика совпадает с логикой, дело намного облегчается.

Демократические институты в этих государствах оказались отстроены достаточно быстро и заработали достаточно эффективно именно потому, что с самого начала «транзита» они были вторичной, не вполне самостоятельной ценностью (отчасти даже и не ценностью, а техникой). Первичной же ценностью стала реставрация политических наций, с разной степенью убедительности представленных исключительно жертвами внешних тоталитарных сил, но никак не внутренних непорядков. Досоветское прошлое (естественно, в значительной степени «изобретенное» по Эрику Хобсбауму и «воображенное» по Бенедикту Андерсону, а потому немало приукрашенное, в чем нет ни грана упрека, nation-building в том и состоит, чтобы воображать, изобретать и реифицировать) оказалось мощнейшим ценностным ресурсом.

Вторым и сопоставимым по мощности ресурсом того же рода здесь стал сдвоенный центр в лице Европейского союза и США, то есть «империи Запада» как внешнего источника легитимности, компенсирующего дефицит источников внутренних. Об этом в 2003 г. писал Алексей Салмин: «Новые элиты, пришедшие к власти в странах Восточной Европы, хорошо знали, а решающие большинства обществ быстро поняли, куда идти… Разумеется, на Запад – в том смысле, что требовалось сделать решительный и однозначный выбор в пользу уже существующих европейских, атлантических, мировых институтов разного рода и профиля. В Восточной Европе эти организации многими воспринимались как своего рода поезд: достаточно войти в любой, даже последний, вагон, чтобы вместе с остальными пассажирами отправиться в правильном направлении по магистральному пути. Плюс западные капиталовложения и согласие на отказ от национального контроля за отраслями. Разумеется, подобное инструментальное решение требует и некоего внутреннего оправдания, и оно было предложено в виде апелляций – более или менее справедливых, более или менее спорных – к европейской (подразумевается – западноевропейской) идентичности восточноевропейских культур».

Таким образом в Восточной Европе и была достигнута стабильность демократических институтов и процедур. Они легитимировались как средства обеспечения жизнедеятельности реставрированной нации, радостно входящей во вновь обретенную семью свободных народов (еще раз: речь идет о доминирующем восприятии социальной реальности, а не о реальности как таковой; впрочем, как гласит известная теорема Томаса, «если ситуация определяется как реальная, она реальна по своим последствиям»). Их не предлагалось считать единственным (и потому довольно сомнительным) смыслом и назначением существования нации. Тем самым демократические институты и процедуры оказались выведены за пределы текущей политической дискуссии, превратившись в ее общепризнанную формальную рамку. Именно поэтому даже самые острые политические столкновения и межпартийные склоки, иногда доходящие, как это, скажем, было в Венгрии осенью 2006 г., до грани массового насилия, все же не затрагивают основ институционального дизайна: самые радикальные требования сводятся к досрочным отставкам и/или выборам.

…ЧЕМ БЕДНЫМ, НО БОЛЬНЫМ

Иное происходит там, где отправной точкой перемен была не реставрация, а именно революция, то есть переход в некое небывалое прежде состояние, причем, что важно, так и расцениваемое его участниками. Страны, имеющие хоть какие-то возможности подражать политиям первой группы (Грузия, Молдавия, Украина), отчаянно имитируют их стратегии – без особого успеха, что легко объяснимо. Досоветской политической традиции здесь нет, или она совсем эфемерна; внешний центр слишком удален, отношение к нему далеко не является консенсуально позитивным, а позиция его самого в отношении перспектив интеграции неоднозначна.

Государства, таких возможностей не имеющие, ведут себя очень по-разному. Одни (Азербайджан и Армения) парадоксальным образом взаимно консолидируют друг друга ситуацией приостановленной, но еще не прекращенной войны (причем недавнее героическое прошлое как раз и является для них основным ценностным ресурсом). Другие (страны Центральной Азии за вычетом Туркменистана, закрытость которого превращает его в совершенно энигматический объект, а любые суждения о нем – в беспочвенные спекуляции) выстраивают интереснейшие «многослойные» политические системы, по-настоящему глубокое понимание которых сторонние наблюдатели способны предложить крайне редко. Одно из немногих ценных исключений – работы Леонида Бляхера.

В разной пропорции тут сочетаются реанимированный традиционный уклад, отдельные рудименты советских социальных и политических практик, кланово-клиентельные сети доверия, воздействие внешних центров (того же Запада, России, Китая, Турции, «исламского фактора») – и все эти слои выступают как интерферирующие источники ценностей. Демократические же институты функционируют почти исключительно как фасадные конструкции, причем довольно эффективные. Нигде и никто, кроме малочисленных интеллигентских групп, не рассматривает их ни как первичную, ни как вторичную ценность, но в основном они успешно исполняют свою настоящую функцию – обеспечивают центральноазиатским государствам временное «прикрытие по периметру», внутри которого идет трудный поиск аутентичного ценностного синтеза (своего для каждой страны). Контуры этих синтезов еще очень туманны; само достижение их вовсе не гарантировано; вероятность того, что в их состав будут включены – в обозримой перспективе и в узнаваемом виде – сколько-нибудь существенные элементы «демократического канона», невелика. Их «транзит» вполне может оказаться вовсе и не демократическим, отчего многие теоретики «демократического транзита», надо полагать, вздохнут с облегчением, избавившись от существенных методологических и идейных трудностей.

В целом сходным образом выглядит и белорусская ситуация. Правда, в данном случае предельная близость двух значимых внешних центров (Европейский союз и Россия) и отсутствие различимых внутренних ценностных ресурсов, с одной стороны, расширяют возможности балансирования между Западом и Востоком, продлевая время такого межеумочного состояния, с другой – заставляют предположить неизбежность его прекращения, причем с большей вероятностью в пользу Запада.

Почему с большей? А потому, что ценностный «ресурсный пакет» России в своем нынешнем виде недостаточен даже для нее самой и тем более для того, чтобы она могла эффективно играть роль донора ценностей для иных политий.

Три года назад в одной из своих работ я перечислял симптомы «сущностной дефектности актуальной российской государственности»: проблема «соотечественников» и экс-компатриотов по СССР; мягко выражаясь, неуверенность в правомерности актуальных границ и самого состава российского политического тела, сомнительность государственной символики, включая коллективные ритуалы и праздники; невнятность оценок и советского, и досоветского прошлого; сугубая туманность желаемого будущего – как в отношении уклада внутренней жизни, так и в отношении места в мире; даже отсутствие общепринятого всеми гражданами самоназвания («русские»? «россияне»?). Ни один из этих симптомов не стал с тех пор менее выражен – напротив, как минимум некоторые из них только обострились. Показательна, например, случившаяся в 2009 г. бешеная возгонка градуса дискуссий о «политике памяти», прежде всего памяти о сталинизме.

Генерационный фактор не позволяет в полном объеме эксплуатировать как ценностный ресурс досоветскую политическую традицию – в отсутствие ее живых носителей дело сводится к аттракционам вроде церемониального развода конных и пеших караулов в Кремле. Вынашивавшиеся в некоторых кругах надежды, что роль медиатора между досоветским прошлым и постсоветским настоящим сможет или хотя бы захочет сыграть так называемая «вторая», эмигрантская, Россия, не оправдались. В порядке чистого умозрения допустимо предположить, что проблема могла бы хоть отчасти решиться путем реставрации монархии. При определенных и даже не слишком фантастических условиях этот сценарий действительно имел бы шансы консолидировать вокруг себя большинство элитных групп и не вызвать отторжение у большинства граждан; коммунистическая оппозиция была бы заметна и даже скандальна, но, вероятно, бессильна. Однако пресечение династии (что не синоним Императорского дома), отсутствие безусловно и даже условно легитимного престолонаследника делает реставрацию неосуществимой. Подлинная монархия – слишком серьезная вещь, чтобы вместо нее можно было подсунуть рукодельные симулякры вроде проекта «принц Майкл Кентский». Впрочем, проекта довольно забавного.

Недоступен и внешний ценностный ресурс, то есть Запад. Чтобы быстро переориентировать ядро (не периферию!) не выдержавшей противостояния с Западом империи на западные же политические стандарты, потребен Мустафа Кемаль-паша Ататюрк, а также некоторые дополнительные условия, например, исторически продолжительный срок существования империи в очевидном для всех, в том числе для нее самой, статусе «больного человека Европы» (причем именно Европы!). Но Ататюрк обязателен. И даже при его наличии отдаленные результаты беспрецедентно радикальной и беспрецедентно успешной турецкой вестернизации довольно далеки от предполагавшихся. Дверь в Европейский союз остается для Турции закрытой, а исламисты, кажется, понемногу забирают верх над армией, так и оставшейся единственным оплотом кемализма.

В тех российских политических группах, которые все же были готовы к переориентации на внешний ценностный ресурс, ни одного Ататюрка не сыскалось (даже Ельцин не смог – впрочем, не факт, что до конца хотел, – им стать, а уж иные прочие оказались совсем мелочью). Не только поэтому, но в том числе и поэтому поражение радикально прозападных групп в ближайшей перспективе вряд ли обратимо. Тем более неубедительны «общечеловеческие» попытки представить «демократический канон» как первичную универсальную ценность, вообще не нуждающуюся в институциональном обеспечении со стороны какого-либо определенного макросоциального центра (хоть внешнего, хоть внутреннего), но будто бы автоматически предназначенную к повсеместному распространению и приятию. Нужно иметь наивность Йена Шапиро, чтобы видеть в демократии бессубъектный «нормативный идеал» (разобрав в шести главах своего труда «Моральные основания политики» воззрения Томаса Гоббса, Джона Локка, Иеремии Бентама, Карла Маркса, Джона Ролза, Эдмунда Бёрка, Ричарда Рорти и некоторых других авторов, то есть каких-никаких субъектов, в седьмой он внезапно рядополагает им всем… демократию вообще). Напротив, достаточно обладать минимальной осведомленностью об истории и актуальном состоянии демократии, чтобы понимать: она создается в тех обществах, в которых (а иногда и по соседству с которыми) есть кому ее создавать и поддерживать. Впрочем, это совершенно не отличает демократию от иных политических форм.

Российская полития снедаема чудовищной жаждой ценностей, которая представляет собой вполне серьезную и все более явно осознаваемую правящими кругами опасность. Ведь, по определению Гринфелд и Мартена, центральная институциональная система есть «совокупность влиятельных институтов и персон, выражающих и воплощающих центральную ценностную систему», и в отсутствие последней она закономерно лишается функционального назначения и легитимности, превращаясь в альянс узурпаторов. Отсюда и непрекращающиеся попытки мобилизации последнего доступного источника ценностной силы – не досоветского, а именно советского прошлого. Ход понятен: советское совсем близко, и его энергетика еще не иссякла (мертвые тела, как известно, способны производить сильное воздействие на живых). Но этот ход ведет в тупик, в котором ждут воистину танталовы муки: «Стоит ему наклониться, чтобы утолить жажду, как вода бесследно исчезает, и только черная грязь остается у его ног».

Вся современная российская государственность производна от падения советской власти, частично совершившегося в режиме самоликвидации, частично – в результате осознанного восстания против нее. Реабилитация советского прямо пропорциональна дезавуированию российского: чем выше красный стяг, тем ниже триколор (и соответственно нынешние держатели его древка, какие бы заблуждения по этому поводу они ни испытывали). И промежуточных решений здесь нет: тотализирующая природа советских ценностей (в российском случае – не их рудиментов, в отличие от той же Центральной Азии, где, по старому присловью, и советской власти-то «не было», а их самих в натуральном виде) не позволяет включить их в какой бы то ни было «политико-культурный синтез». То есть в состав той, по определению Алексея Салмина, «интегрирующей “формулы”, в которую сравнительно надолго отливается политическая культура всего общества». Напротив, любые другие ценности, принужденные к совмещению с этими, быстро подвергнутся порче и искажению. Собственно, уже подвергаются.

Ближайшей, хотя и не полной исторической аналогией тут является опыт так называемых «народных демократий» второй половины 1940-х гг., быстро переродившихся в нечто совсем недемократическое. Восточной Европе это противоестественное скрещение ежа и ужа (плодом которого, как известно, является колючая проволока) было навязано внешней силой. Самостоятельное воспроизводство того же сценария Россией означало бы, что история способна не только на иронию, но и на злой сарказм. Не хотелось бы ее к этому подталкивать.

«Политико-культурный синтез» становится возможен тогда, когда принимается ответственное, то есть соотнесенное с инстанцией морального блага, решение о том, какие ценности в него войдут, а какие – нет. Простые решения, позволяющие заложить прочный ценностный фундамент российской политической нации, отсутствуют. Значит, надо искать сложные. Так или иначе, кажется логически неопровержимым: до тех пор, пока в России не будет найден способ создать внесоветскую (что не равно реставрации досоветской) центральную ценностную систему, демократические институты и практики будут оставаться шаткими, а векторы движения постсоветских политий, которое 20 лет назад было, увы, со слишком дерзкой надеждой названо «демократическим транзитом», – расходящимися.

Данная статья входит в цикл работ, выполненных при финансовой поддержке, а фактически и по инициативе Института общественного проектирования, которому автор выражает свою признательность.

Источник: www.polit.ru
{{ rating.votes_against }} {{ rating.rating }} {{ rating.votes_for }}

Комментировать

осталось 1800 символов
Свернуть комментарии

Все комментарии (5)

Игорь Быков

комментирует материал 25.01.2010 #

Автор утверждает , что демократическим путём развития является только западный путь, автор преклоняется перед ценностями Запада ,такой взгляд имет право существовать но он не является
априори правильным. Россия как самостоятельная нация, имеет свой путь развития.,включающий в себя и западные и восточные традиции. Автор правильно говорит что нет сейчас в России своего Аттатюрка( Ельцин не подходил на эту роль) То есть стране нужен сильный лидер который бы прекратил в стране идейный и ценностный разлом общества, зафиксировал бы на урорвне государственной политики во всех общественных институтах, в образовательной системе наши традиционные ценности, которые будут отличаться от западных и восточных. Только тогда наше общество сделаетрывок в сторону общественного прогресса и будет развиваться стабильно. Весь вопрос теперь кто наберётся смелости ивслух произнести их?
Вот они, наши российские ценности: 1)интересы общества выше интересов личности 2)все люди равны перед законом вне зависимостим от национальности, цвета кожи, родного языка,уровня образования,состояния здоровья, от религиозной принадлежности, от общественного положения и имущественного состояния .

no avatar
Евгений  Демешко

отвечает Игорь Быков на комментарий 25.01.2010 #

Вы почему такой упёртый? Почему вам так надо кого-то обвинить в преклонении перед Западом? Прочитайте внимательно статью! Или быть может "букф" много? Так не читайте. Но не прочитав и не поняв написанное не комментируйте. А-то сами себя ставите в глупое положение, критикуя автора за то, что он и сам без вас критикует!
Он пишет, что те республики (Грузия, Молдавия, Украина), которые сделали ставку на слепое копирование западных схем совсем не преуспели в деле государственного строительства.

no avatar
Игорь Быков

отвечает Евгений  Демешко на комментарий 25.01.2010 #

Автор обозначил себя как противник советских ценностей Значит он поддерживает западные ценности Советские ценности это продолжение руских ценностей(за исключением государственного атеизма)

no avatar
Евгений  Демешко

отвечает Игорь Быков на комментарий 25.01.2010 #

Процитируйте, пожалуйста , где автор обозначет себя противником советских ценностей. Я вот не увидел. Он лишь указывает на то, что в современной россии они не "работают" на консолидацию общества. По крайней мере сам я не вижу того, чтобы ностальгия по колбасе за 2.20, безумное восхваление гения Сталина или тоска по временам, когда весь мир боялся СССР, вызывали в обществе бурное воодушевление и гордость за державу.
Давайте поступим так: вы, как человек более старшего поколения изложите то, что вы считаете советскими, а значит традиционными русскими ценностями.
А я изложу то, что считаю ценным я. Идёт?

no avatar
Игорь Быков

отвечает Евгений  Демешко на комментарий 25.01.2010 #

Советские ценности это не колбаса и не Сталин . Это : 1) справедливое устройство мира ( включает в себя такие понятия как "свобода","равенство , братство, отсутствие эксплуататоров,2)патриотизм (для советского человека слова:
"родина", страна, государство, Россия- слова синонимы, 3) общественные интересы выше личных ( это краеугольный моральный постулат, который отличает нас от запада, он выражает менталитет русского народа ,отсюда вытекают понятие- долг, честь) Все эти советские Ценности продолжали русские ценности, и почему автор считает что они не смогут консолидировать современное российское общество?

no avatar
×
Заявите о себе всем пользователям Макспарка!

Заказав эту услугу, Вас смогут все увидеть в блоке "Макспаркеры рекомендуют" - тем самым Вы быстро найдете новых друзей, единомышленников, читателей, партнеров.

Оплата данного размещения производится при помощи Ставок. Каждая купленная ставка позволяет на 1 час разместить рекламу в специальном блоке в правой колонке. В блок попадают три объявления с наибольшим количеством неизрасходованных ставок. По истечении периода в 1 час показа объявления, у него списывается 1 ставка.

Сейчас для мгновенного попадания в этот блок нужно купить 1 ставку.

Цена 10.00 MP
Цена 40.00 MP
Цена 70.00 MP
Цена 120.00 MP
Оплата

К оплате 10.00 MP. У вас на счете 0 MP. Пополнить счет

Войти как пользователь
email
{{ err }}
Password
{{ err }}
captcha
{{ err }}
Обычная pегистрация

Зарегистрированы в Newsland или Maxpark? Войти

email
{{ errors.email_error }}
password
{{ errors.password_error }}
password
{{ errors.confirm_password_error }}
{{ errors.first_name_error }}
{{ errors.last_name_error }}
{{ errors.sex_error }}
{{ errors.birth_date_error }}
{{ errors.agree_to_terms_error }}
Восстановление пароля
email
{{ errors.email }}
Восстановление пароля
Выбор аккаунта

Указанные регистрационные данные повторяются на сайтах Newsland.com и Maxpark.com

Перейти на мобильную версию newsland