Войти в аккаунт
Хотите наслаждаться полной версией, а также получить неограниченный доступ ко всем материалам?

Ленусик Кораблева

Россия, Москва
Заявка на добавление в друзья

Исчезающая цензура

Политическая интерпретация "свободы слова" и ее узус - как понятия и как базового права - в современных обществах все больше предполагают совершенно особый и далеко не очевидный модус формирования политического дискурса в целом. Или самой сцепки политики и дискурса - то есть того, как мы понимаем "политику", наше общество, нашу политическую функцию в нем. Кажется, что свобода слова, как базовый механизм нашего современного устройства политики, говорит о том, что сама политика стала вариантом суммирования и кибернетической обработки сигналов, свободных волеизъявлений, "голосов" (исключенных, внесистемных и т.д.), желаний, которые, оставь их без подобной свободы, неизбежно приведут к краху. Свобода слова - это то, что определяет политическую систему в качестве управления тем, что всегда остается вне, за ее пределами.

Либеральный принцип "демократического включения" ныне сам стал пониматься в качестве гарантии "считывания" свободных высказываний как нецензурируемых "манифестаций" отдельных политических идентичностей (от репрессированных и исключенных групп до отдельных государств). Каждое единичное сообщение рассматривается не столько в качестве претендующего на значение, которое не зависит от своей частной ситуации, сколько в качестве самопроизвольного и вытекающего из самой природы общества "экспертного мнения", аутентичного и неуничтожимого. Аутентичность сменила универсальность. Претензии на "разум" и "универсальность" уступили место "голосам с мест", "локальности", "сетевым взаимодействиям" и "опыту". В конечном счете, политический дискурс, который может оформляться через некую логику "ценностей" или "политику идентичностей", базируется, в таком случае, на этом непрерывном потоке "экспертных" и "аутентичных" сообщений, составляющих само ядро политического. Внутри подобного функционирования "политического" любые претензии на некую универсальность неизбежно сопряжены с подозрением в идеологии, поскольку политическая универсальность сама должна стать производным от аутентичной и свободной манифестации политических "эго" разного уровня и разной степени прозрачности. Политика - это машина индуктивного выведения "технически универсального" из идентичного и аутентичного, из чистой манифестации политических сообщений.

Вопросы возникают именно там, где этот поток прерывается, где представляется возможность иного политического и дискурсивного распределения, где, другими словами, возникает "цензура" - то, что лишь из нашей перспективы кибернетической (и находящейся всегда на грани срыва) демократии выглядит как явное зло и что, однако, в определенном смысле первично: именно потому, что "натуральный" порядок свободного и безграничного обмена сообщениями (как и свободный рынок) вовсе не является настолько натуральным и естественным. Более того, альтернативы, предполагающие позитивность "цензуры", - это не только то, что, возможно, ждет нас впереди, это, в определенном смысле, и то, что уже случалось, и вовсе не в тоталитарном обществе, а именно в ядре либеральных теорий. Может ли быть позитивным некоторое "исключение" сообщений и знания?

Почему именно на "прерывании" потока "желания" и "свободного слова" могла строиться "представительная демократия", оказывающаяся, в таком случае, вовсе не просто "подготовительным" этапом к современной демократии идентичностей? Что вообще делать политику и "в политике", если не заявлять некоторую "сумму желаний" своих избирателей? Не является ли тогда единственной альтернативой "технократическое управление", ставящее себя выше "народа", - или же, как считаем мы, идеология технократии является лишь оборотной стороной политики идентичностей и свободы слова как свободы аутентичной экспертизы? Что следует из того простого замечания, что "цензура" является тем страхом, который объединяет как защитников современной либеральной демократии, так и ее противников, всевозможных сторонников "иного мира" или же "политики события"?

В современных политических режимах "цензура" представляется чем-то однозначно отрицательным - постыдным, неприличным и просто отрицаемым. Поймать кого-то (государство, индивидуума, корпорацию) за "незаконной" цензурой - это уже целое событие, повод для большого скандала. Западные демократии, так или иначе, признают беспрекословность "Первой поправки" - или, по крайней мере, ее идею. Авторитарные режимы утверждают, что цензуры в них нет, потому что нечего цензурировать (например, по той причине, что общество настолько гомогенно, что никаких "голосов против" в нем просто не обнаруживается). Есть, конечно, непростые варианты вроде Китая, однако они списываются со счета уже потому, что "они непросты во всем, а не только в вопросе цензуры". Иначе говоря, современная констелляция однозначно разводит свободу слова и цензуру - так, что последняя оказывается чем-то вроде "вытесняемого вытеснения". Цензура, как предполагается, блокирует, вытесняет, репрессирует, не дает чему-то в обществе пройти или произойти, причем сама она постоянно скрывается, так или иначе маскируется.

Однако самые элементарные примеры показывают, что в каждом случае этой "неприличной" или "недопустимой" цензуры задействуется особая механика, целый концептуальный аппарат, во многом определяющий то, что мы сегодня называем "социальным" (или просто обществом), и демонстрирующий шаги, которые были сделаны, чтобы утвердить базовые способы современного "отправления политики". Например, в сентябре 2007 известная компания Verizon Wireless ограничила группам pro-choice доступ к своей службе текстовых сообщений (предполагавшей для пользователей сети возможность посредством набора короткого кода оформить подписку на сообщения группы). Такое действие, как заметили многие, аналогично тому, как если бы телефонные компании фильтровали определенные разговоры в своих линиях, основываясь на той или иной "недопустимости" определенного контента. После статьи в New York Times (3 октября 2007) Verizon сняла ограничения, заявив, что повинен был чересчур усердный сотрудник с "добрыми намерениями". Интересна эта история своей типичностью - достаточно часто виновником оказывается "чересчур усердный сотрудник" (как и в случае с AT&T, цензурирующей веб-трансляции концертов), а также тем, что демонстрирует базовую экономическую конструкцию современной "цензуры".

Во-первых, выясняется, что цензура вводится каждый раз, когда, по сути, происходит акцентуация контента, когда контент оказывается вдруг заметным и вообще начинает приниматься во внимание как нечто, что может быть оценено в терминах общественного блага. "Чересчур усердный" работник проводит элементарную экономическую процедуру - он оценивает "вес", "вклад" контента, и отсеивает то, что может каким-то образом нарушить большую экономию общественных благ. Особенно значимой является сама связь "агента цензурного фронта" и того факта, что итоговая, успешно проведенная цензура должна остаться невидимой, неуловимой. Современные средства коммуникации таковы, что они позволяют сделать такую цензуру незаметной: по сути, цензура представляется как идеальная репрессия, которая идеально скрывает саму себя. Во-вторых, экономическая конструкция цензуры вводится, как можно понять по статье в New York Times, уже на том уровне, что свобода прессы - это буквально свобода "печатного станка", то есть возможность нахождения таких станков (или любых других средств коммуникации) во владении частных лиц или компаний.

Оппозиция "свобода-цензура" уже вынесена в экономическую сферу, поскольку свободное слово чего-то стоит, оно предполагает "аппаратное обеспечение", за которое необходимо платить. Ситуация "частного печатного станка" противопоставлена "авторитарным ситуациям", в которых, например, "ксероксы" или печатные машинки могли быть получены только по лицензии и состояли "на учете" (в СССР). В этом смысле свобода слова и прессы реализуется как достаточно дорогостоящее предприятие, которое требует такой же регуляции, как и рынок вообще - то есть ограничения монополий, запрета мошенничества, определения законных договоров и т.п. Неизвестно, является ли свобода слова общественным благом как таковым, если на нее приходится тратить столько средств, но ясно, что аргумент против "чересчур усердного сотрудника", по сути, сводится к тому, что он просто неспособен делать какие-то оценки - и именно в таком качестве он и выступает, то есть как тот, кто якобы знает как лучше, хотя общество post factum отказывает ему в этом знании. Ясно, что хорошей компании всегда будет нужен штат таких сотрудников, неких гастарбайтеров цензуры, увольняемых по первому требованию общества.

Очевидно, что ситуация современной цензуры связывает уровни "просто экономики" с "политической экономией" в достаточно противоречивую систему определения общества вообще и сферы политического в частности. И это неслучайно - в целом, цензура всякий раз ставит вопрос о функционировании того или иного сообщения в обществе, предполагая заранее, что простое наличие этого сообщения уже может каким-то образом сказаться на обществе. Цензура находится в непростой ситуации - любое сообщение не является просто "голосом", ограниченным какими-то традиционными локусами его распространения, оно, напротив, оказывается тем, что производит эффекты, которые невозможно предсказать и запротоколировать. Сама по себе конструкция такого общества - общества с повышенной чувствительностью к тому, что в нем говорят о нем, - вовсе не является "натуральной" или же сама собой разумеющейся. Уже наиболее элементарные примеры цензуры (особенно заметные на фоне споров о новых средствах коммуникации и "сетевой нейтральности" - net neutrality), демонстрируют странный факт - цензура стремится предстать чем-то незаметным, простейшим, само собой разумеющимся, но на деле обнаруживает сложную связку устойчивых компонент, форм действия и решения.

Цензура обладает своим собственным развивающимся (а может быть, и деградирующим) дискурсом, остатки которого мы наблюдаем сейчас в загадочной экономической конструкции: с одной стороны, очевидна тенденция к осуществлению невидимой цензуры за счет непосредственного воздействия на потоки сообщений (то есть часть общества берет на себя роль представления его в целом, выполняя функцию блокирования "вредных" сообщений) - что предполагает, будто об обществе уже сказано нечто, чего ему лучше не знать; с другой - сама цензура должна блокироваться за счет массивного экономического и юридического аппарата, который как будто "реально" представляет общество в целом (и на его уровне вполне возможна легальная, не скрытая цензура - например порнографии, сцен насилия и т.п.). То есть, с одной стороны, осуществляется - скорее нелегально, но предсказуемо (благодаря подвигам отдельных "усердных сотрудников") - элементарная цензура, которая руководствуется политическими соображениями (например, "хорошо бы, если бы аборты запретили"), с другой - она всегда под вопросом и под ударом, поскольку должна оставить пространство для свободы слова, которая как будто полностью отделена от социального функционирования. Цензура уже здесь исчезает дважды - как "внутренняя", "невидимая" цензура - и как полная свобода, которая, однако, тоже требует инвестиций, выбора средств, в конечном счете - ограничений, но уже фактического характера.

Некий "невротический" узел ситуации состоит не в том, что "кого-то не пропустили" через каналы сотовой связи и не позволили вести кампанию, а в том, что "мы могли бы об этом ничего не узнать". Иначе говоря, беспокойство порождается не действительным вытеснением, а "эффектом": состояния общества, "отцензурированного" невидимой цензурой, и полностью свободного общества, наделенного той свободой слова, которая обеспечивается частным печатным станком и частными веб-сайтами, перестают хоть чем-то отличаться друг от друга для того "внешнего" наблюдателя, который, собственно, и является и (вольнонаемным) агентом цензуры, и ее "реципиентом" (который не может определить, отцензурировано ли в его окружении нечто) - то есть и производителем цензуры, и потребителем продуктов, прошедших обработку ею. Это равенство состояний, тревожное уже хотя бы потому, что оно делает желательное, идеальное состояние неопределимым и неквалифицируемым, говорит не только о том, что "поверхностная" свобода вполне может совмещаться с глубинной невидимой цензурой (как утверждают противники "либерализма", представляя его в качестве глобальной цензуры как таковой). Важнее, что единственным выходом из такой неустойчивой ситуации является обнаружение цензуры и ее разоблачение - на данном отдельном участке. Чтобы свобода слова существовала, цензура должна быть несовершенной, но она должна быть.

Рассмотрим члены этого равенства, этого "уравнения исчезновения цензуры". Первый член этого уравнения - это призрак совершенной цензуры, которая реализуется путем "выборки в процессе", такого блокирования сообщений, которое ничем не отличается от "нормального", идеально-гладкого функционирования. Она стремится к тому, чтобы экономизировать сообщения, каким-то образом отделить одно сообщение от другого: "Можно рассуждать и говорить о чем угодно, но ЭТО - какое отношение ЭТО имеет к свободе слова?". Или: "Свобода слова - неотъемлемая ценность, НО ЭТО не имеет к ней никакого отношения!". На месте "ЭТОГО" может быть, конечно, все что угодно. По сути, действие невидимой цензуры пытается переоформить те договоренности, которые представляются в качестве возможных условий свободы слова. Например, запрет порнографии, оскорблений в публикациях, клеветы и т.п., может объясняться не только и не столько тем, что все подобные сообщения "вредны для общества и морали", но и - что важнее - тем, что они носят принципиально антикоммуникативный характер. (Сама мораль в таком случае коммуникативна.) Они воздействуют не на некоего идеального реципиента, а на те его способности, которые в таком "помраченном состоянии" не позволяют ему оставаться участником сферы "свободы слова", выводят его из нее, - несмотря на то, что их запрет производит впечатление ограничения самой этой свободы. Невидимая цензура, реализуемая на местах "усердными сотрудниками", просто ставит - в настоящем - вопрос, который должен был быть решен в прошлом, осуществляя минимальную коммуникативную революцию и нарушая таким образом принципы обычного законодательного регулирования. Интересно отметить, что аргументация подобного рода "сотрудников-революционеров" может быть не только политически-консервативной, но и чисто технологической.

По сути, любая "контентная" цензура может апеллировать только к тому, что введение в сеть коммуникаций какого-то определенного контента приведет (хотя бы в пределе) к нарушению самой коммуникации. Дело, таким образом, не в том даже, что сторонники абортов оскорбляют наши консервативные убеждения (это лишь первый момент идеолого-экономического обоснования), а в том, что любое "значимое" сообщение значимо именно потому, что оно вызывает "ажиотаж", нарушая таким образом нормальное функционирование коммуникативных сетей (в том числе чисто технически - за счет перегрузок и т.п.). Порнография, спам и особо бурные "кампании" легко приравниваются к неким бессмысленным "вирусам", которые разрывают возможность нормальной коммуникации (то же относится к трафику пиринговых сетей, который может забивать сетевые каналы, замедляя обычные клиент-серверные взаимодействия). В этом смысле, "свобода слова", неотличимая от хорошей цензуры, приравнивается к абсолютно гладкому функционированию сообщений, которые, de facto, устраняются в качестве "содержания". И в этом пункте следует видеть не мягкое действие "всеобщего контроля", а необходимое структурное следствие, которое рождается в этой неустойчивой ситуации: свобода слова не должна нарушать инфраструктуру свободы слова, но, по большому счету, любое значимое сообщение способно к такому нарушению (то есть его значение оценивается, прежде всего, именно по такой потенции нарушения). Именно здесь первый член простейшего "уравнения исчезновения цензуры" приравнивается к другому члену - к обеспеченной инфраструктурой и институтами свободе слова.

Второй член необходимым образом разделен, но парадоксальным образом он предполагает, что экономические и социальные институты отделены от свободы слова, что последняя не может существовать без них, однако истинность обратного утверждения под большим вопросом. Неясно, насколько свобода слова, то есть возможность беспрепятственной коммуникации или обмена сообщениями, описывающими общество или как-то относящимися к нему, важна для поддержания этой собственной инфраструктуры. Общество обеспечивает "свободу слова", но так, чтобы сама эта свобода не слишком сильно волновала общество. Такая нейтрализация, как кажется, необходима просто потому, что в противном случае возникнет ситуация замыкания: нарушение инфраструктуры приведет к отмене базовых принципов свободы слова, а это представляется не меньшим ужасом, чем вдруг обнаруженная, не слишком идеальная, цензура. Как мы уже отметили, периодическое обнаружение фактов цензуры - это, по сути, единственное, что снимает напряжение, порождаемое уравниванием невидимой цензуры и "обеспеченной" свободы слова, то есть неразличимостью предельно "тоталитарного" состояния и предельно свободного.

Несложно заметить, что выделенные состояния, раз они уравниваются, перестают отличаться и совмещаются в состоянии, которое является традиционным объектом критики. "Критическая теория", наследующая марксизму, утверждала, что истина либерального общества с максимальной "свободой слова" состоит именно в такой свободе, которая ничего не меняет в инфраструктуре. То есть дело не в том, как обеспечить свободу слова, а в том, как именно ее ограничить - но не изнутри самой логики сообщений, не на уровне "слова". Неразличимость состояний полной цензуры/полной свободы, столь тревожная для современной ситуации, по мнению традиционной критики, говорит о том, что равенство уже реализовалось - максимальная свобода слова уже свелась к максимально эффективному поддержанию основных элементов инфраструктуры. Критическая теория (прежде всего в лице Хабермаса) столкнулась с проблемой, которую можно переформулировать так: почему, если свобода слова идет к собственной нейтрализации, она вообще остается в качестве значимого элемента социальной действительности? Почему в идеальном процессинге сообщений остается "означающее" свободы слова? Единственное решение заключалось в том, чтобы вписать такую "нейтрализованную" свободу слова в функционирование инфраструктуры, то есть в том, чтобы показать, что эта свобода - не более чем характеристика буржуазного общественного мнения, которое является областью манипулирования par excellence.

Другие критики (например, Бодрийяр) еще более однозначно истолковали современный режим сообщений в исчезнувшей "публичной сфере" как просто гиперпроизводство, беспримерное по уровню "излучение" означающих, в котором торговые марки ничем не отличаются от критических высказываний. Однако принцип такой критики не столь уж очевиден и последователен. С одной стороны - она взывает к полной свободе слова (то есть фактически просто радикализирует "буржуазную" свободу слова); а с другой - требует, чтобы эта свобода была "эффективной", чтобы она реализовывалась в изменении инфраструктуры. Но, выдвигая второе требование, она забывает, что такая эффективность неизбежно потребует очень жесткой цензуры - социальная реальность представляется тем, что не только накладывает определенные ограничения на сообщения, которые каким-то образом оказываются в "реальном процессе", или в "реальной политике", но и просто структурно вытесняет конкурирующие сообщения, особенно радикальные (вроде требований "Justice For All!"), в качестве тех, какие "невозможно выполнить сейчас и в таком виде", откладывая одни в пользу других (так что социальная темпоральность оказывается наиболее элементарной цензурой). В этом смысле, действительная революция в сфере свободы слова неизбежно потребовала бы реальной диктатуры, иначе сам процесс реализации этой свободы был бы поставлен под вопрос, причем независимо от частных интенций участников процесса.

Такое противоречивое положение дел - как внутри собственно констелляции "свободы слова" с ее критиками, так и за пределами, где цензура исчезает за ненадобностью и беспроблемностью, - демонстрирует некое замыкание. Цензура постоянно возвращается - или как невидимая цензура, или как операциональный элемент "малой доли цензуры", затребованный для демонстрации наличия хоть какой-то свободы, но сама "свобода слова" рождает невротическое ощущение возможной "подмены", неаутентичности. Тематизация "манипулирования" вводит горизонт неманипулируемого, то есть абсолютно свободного мнения, хотя de facto мнение - это и есть форма манипуляции, а не то, что существует до и вне ее. Но даже достижение такого горизонта (где "слово" не было бы пустым) означало бы не возвращение к свободе, а скорее ужесточение мер по ее ограничению - иначе никакого механизма реализации свободы не было бы вообще. Сложность этой ситуации состоит в том, что она ставит под вопрос само существование независимой социальной инфраструктуры с ее собственными законами, развитие в соответствии с которыми могло бы каким-то образом в итоге вывести свободу слова и суждения на новый уровень, разрешив современную ситуацию. Однако в том-то все и дело, что критики буржуазного производства мнений имплицитно указывают на то, что подлинная свобода слова и суждений оспаривает "объективацию" такой социальной реальности.

Для рассмотрения этой ситуации и ее перспектив мы предлагаем, во-первых, несколько отстраниться от оппозиции "либеральной свободы/критического мышления". Во-вторых, для этого, а также для того, чтобы просто понять, что скрывается в экономических и политических механизмах цензуры, мы считаем методологически верным предположить, что цензура (в определенном смысле) первична по отношению к "свободе слова". Однако вовсе не в том смысле, в каком социально "свободное" состояние зависимо от прежнего определения "рабства", и даже не в смысле Фуко, вскрывающего конструктивные функции любой социальной репрессии. Мы предполагаем, что "цензура" имеет четкую современную констелляцию, возникновение которой связано с совокупностью современных способов определения "политического" и "общественного" ("публичного") в целом. Другими словами, "цензура" появляется как проблема именно в тот момент, когда стали возможны те или иные "критические" высказывания об обществе, то есть когда в многообразии высказываний (любых элементов написанного и высказанного), стали появляться такие, которые, не будучи вписанными в тот или иной жесткий "код", создавали потенциальное значение за пределами места своего непосредственного производства - например, потенциальную угрозу или, напротив, пользу. Цензура показывает странную "сенсибилизацию" к "дискурсам", место которых не всегда можно уверенно определить - и, по сути, сама она является следствием сдвига, который и привел к появлению такого объекта как "общество", понятое совершенно иначе, нежели греческое "государство" ("правление") и различные вариации теологических "градов" или же феодальных систем.

Источник: www.liberty.ru
{{ rating.votes_against }} {{ rating.rating }} {{ rating.votes_for }}

Комментировать

осталось 1800 символов
Свернуть комментарии

Все комментарии (4)

Юрий Чекмарёв

комментирует материал 16.06.2010 #

А как бы это все по русски рассказать?
А то какая то странная концептуализация контента когнитивного диссонанса.

no avatar
Сергей Чи

комментирует материал 17.06.2010 #

Много букаф. Не осилил. Автор- жертва филфака? Bmhj иначе не понимаю цель этого излияния потока сознания в биты..

no avatar
Геннадий Кошелев

комментирует материал 17.06.2010 #

Ну и язык автора!!! - До конца не дочитал, не смог. Хотя и скопировал себе в файл о борьбе народа с властью. - Разберусь с его витийствованиями по утру.

no avatar
×
Заявите о себе всем пользователям Макспарка!

Заказав эту услугу, Вас смогут все увидеть в блоке "Макспаркеры рекомендуют" - тем самым Вы быстро найдете новых друзей, единомышленников, читателей, партнеров.

Оплата данного размещения производится при помощи Ставок. Каждая купленная ставка позволяет на 1 час разместить рекламу в специальном блоке в правой колонке. В блок попадают три объявления с наибольшим количеством неизрасходованных ставок. По истечении периода в 1 час показа объявления, у него списывается 1 ставка.

Сейчас для мгновенного попадания в этот блок нужно купить 1 ставку.

Цена 10.00 MP
Цена 40.00 MP
Цена 70.00 MP
Цена 120.00 MP
Оплата

К оплате 10.00 MP. У вас на счете 0 MP. Пополнить счет

Войти как пользователь
email
{{ err }}
Password
{{ err }}
captcha
{{ err }}
Обычная pегистрация

Зарегистрированы в Newsland или Maxpark? Войти

email
{{ errors.email_error }}
password
{{ errors.password_error }}
password
{{ errors.confirm_password_error }}
{{ errors.first_name_error }}
{{ errors.last_name_error }}
{{ errors.sex_error }}
{{ errors.birth_date_error }}
{{ errors.agree_to_terms_error }}
Восстановление пароля
email
{{ errors.email }}
Восстановление пароля
Выбор аккаунта

Указанные регистрационные данные повторяются на сайтах Newsland.com и Maxpark.com