Войти в аккаунт
Хотите наслаждаться полной версией, а также получить неограниченный доступ ко всем материалам?

Сергей Луценко

Россия, Москва
Заявка на добавление в друзья
424 9 10

18-20главы из повести Ю.Ф.Луценко
"В круге седьмом (Тоби-Бобо)"

Глава 18

Позже обычного времени по техническим причинам кормили обедом. Сновали по бараку тени с банками. Чавкали вокруг, рядом. С жадностью поглощали пищу... Природа, совершив свое, наконец, притихла.
В бараке курили по очереди, по-братски, передавая из рук в руки одну на всех вонючую цигарку. Громко обсуждали необычный день.
А я сидел на нарах, не двигаясь, в состоянии отупения.
Потом кто-то вспомнил обо мне. Услужливо предложили котелок и ложку. Помогли подняться… И целой толпой сопроводили к кухонному окошку. На улице погода стала тихой и мягкой: будто почувствовала вину за причиненный разгром.
Окошко на кухне уже закрылось. Я в нерешительности остановился, оглядел группу поддержки и готов был повернуть назад. Не тут-то было! Меня отодвинули в сторону и в несколько кулаков требовательно и нагло застучали о дерево кормушки.
А из кухни уже аппетитно пахло жареным луком.
Окошко открылось, и две квадратные удивленные рожи в белых колпаках оглядели собравшееся общество. Говорили все сразу. И понять нас было невозможно. Но уже через минуту жирная рука схватила мой котелок и почти сразу вернула ‒ полный густой перловой кашей, сдобренной растительным маслом.
Вести о смерти до слуха поваров доходили почти ежедневно, но магические слова «геройская смерть при такой! аварии» на поваров подействовали безотказно.


А такого богатства, как полный котелок каши, за весь период моей лагерной жизни у меня в руках не бывало!
Я рефлексивно, с жадностью, тут же, не отходя от кухонного окошка, проглотил несколько ложек еды, не замечая сопровождавших каждое мое движение вожделенных взглядов доходяг. Они завидовали! Завидовали сытной пище, даже доставшейся при таких диких обстоятельствах!
«Что же я делаю?!» Мысль эта болью остановила глотательные движения. И я забился в истерике, прислонившись головой к стене, присел на корточки, обняв колени, и залился слезами.
Котелок и ложка, будто живые, перекочевали в другие руки...


Глава 19

...Должно быть, я издал какой-то звук.
‒ Дед! Ты чего? ‒ передо мной стояли внуки, с удивлением меня рассматривая.
Эх, милые мои! Если бы ты только знали, из какой клоаки вы меня сейчас извлекли! Но мне все равно еще нужно там побывать – там остался Аркадий!..

Глава 20


Утрам на разводе я подошел к дежурному офицеру с просьбой хоть на несколько минут пустить меня в морг ‒ будку из почерневших досок на самом берегу реки ‒ попрощаться с другом.
‒ Не положено, ‒ холодно ответил страж порядка.

Так началась моя жизнь без Аркадия.
Кто и где похоронил его, я так и не узнал. Узнал о другом: Для того, чтобы устранить аварию необходимо было раньше отключить энергию. Но тогда в темноту погрузилось бы все оцепление зоны! Создалась бы возможность для побега заключенных. И они, в нарушение правил техники безопасности, послали электриков работать под напряжением. Что еще и при ветре и дожде было просто приказом идти его на верную смерть.
Мне указали только направление к кладбищу за зоной.
Жизнь осложнялась все больше. И заметно стало, как быстро катилась она по нисходящей к логическому ее завершению. Сопротивление теряло уже всякий смысл.
Доходяги умирали на ходу почти каждый день.
Одни в карьере, в упряжке с носилками в руках, на рабочем посту, других выносили утром из барака.
Смирился и я со своей судьбой. Несколько сот метров до карьера преодолевал, отдыхая по несколько раз.
После смерти Аркадия пропал и его котелок ‒ ржавая банка. Опять из жалости соседи делились со мной посудой. Иногда в кредит ‒ в обмен на обещание курева из будущей посылки. Иногда за пару ложек каши.
В пище явно не хватало витаминов, меня начал преследовать фурункулез. Особое беспокойство вызывал огромный нарыв над правым глазом. Он увеличивался и гноился от известковой пыли в воздухе. Днем я носил на лбу повязку из полы гимнастерки. В санчасти никакую помощь мне оказать не могли: не было ни медикаментов, ни специалистов.
Медицинской помощи не было ни для кого в лагере. Но зато утром на разводе присутствовала мощная фигура в белом халате под модно отстроченной телогрейкой.

Но однажды...
Неожиданно в лагере объявили санитарный день. Выход на работу в тот день был ограничен бригадой обжига.
Дневальные поспешно выбрасывали груды тряпья из бараков, выметали кучи мусора, давили расползающихся насекомых. В центре жилой зоны зажгли костер, и ветер уносил в долину мощный зловонный дымный шлейф.
Из уст в уста передавалась новость: «Приехала ведьма!»
После обеда за столами, расставленными недалеко от вахты, расселась комиссия. Гаркуше досталось место в самом конце. Начальник режима лично возложил могучую руку на стопку формуляров ‒ личных дел заключенных. «Главный врач» ‒ Богдан ‒ перекладывал «скорбные листы». Обследуемые ‒ раздетые до пояса, синие от холода ‒ под командованием нарядчика Лапшина выстроились в линеечку и приготовились к осмотру.
Моя личность обратила таки на себя внимание главного действующего лица ‒ небольшой пожилой женщины в очках с темной роговой оправой и с седой копной волос над худеньким личиком. Она даже вышла из-за стола, приказала мне снять и нижнюю часть одежды… Потом - помогли развязать повязку на лбу.
‒ На ягодице жировой слой отсутствует, цвет кожи ‒ серый. Вес неполных килограммов сорок. Госпитализировать! ‒ диктовала она громким, скрипучим голосом для записи в протокол.
Да, видно, не зэки присвоили этой даме звание «Ведьма» …
Она вполголоса, подчеркивая, что говорит не для протокола, брюзжала в сторону Гаркуши:
‒ Не кормил ты их, капитан! Кто только у тебя в карьере работает? Вот эти, что ли? ‒ И показывала большим пальцем руки в сторону нарядчиков. ‒ А ты же советский офицер! Тебе дело поручили, а ты свинство тут развел!
Гаркуша молчал насупившись.

Отобранных комиссией для срочной госпитализации оказалось более полусотни. К нам сразу потерял всякий интерес старший нарядчик, и мы поступили в распоряжение «главного врача».
«Вшивая команда» – так нас так окрестили в лагере ‒ была отведена в баню за зоной, обмыта достаточным количеством воды с вонючим жидким мылом из рыбы, взвешена на товарных весах и переселена в открытый, проветренный и вымытый барак, названный «санитарным». С отгороженной частью, «приемным покоем» и помещением для медперсонала.
«Амбулаторию» с небольшой кладовкой – «аптечкой» в одной из сушилок «верхнего» барака так и оставили «приемной для главврача».
Нашлись для нас матрацы, набитые слежавшимся сеном, такие же подушки и даже тонкие байковые одеяла, оставшиеся, видно, от солдатских казарм военного времени.
Доходяги сгрудились в центре барака, боясь подойти к обустроенным и непривычным нарам. Потом пришли в себя и бросились в драку за лучшие места.

Много дней я лежал наверху двухэтажных нар, безучастный ко всему, без желания двигаться и абсолютно без сил.
Гарантийную пайку в 350 грамм мокрого хлеба нам выдавали прямо на нары. А уже спустя несколько минут от нее оставалось только одно воспоминание. Субъектов, пытающихся оставлять кусок хлеба до обеда, не понимали и осуждали.
Покидать свой насест приходилось только в обед, когда разливали по алюминиевым мискам жиденький суп со следами каких-то загадочных круп и сушеных овощей с приторным, гнилостным запахом. Может быть, и суп приспособились бы выпивать прямо на нарах, но природа настойчиво требовала общения с внешним миром.
Многие из «вшивой команды» не могли дойти до общественного туалета для исполнения процесса облегчения желудка, и вся площадь вокруг крыльца больнички была изгажена. Нам уже было все равно. Стыд пропал. Отсутствие сил оправдывало даже такие постыдные поступки. Начальник режима ‒ сержант ‒ вначале ругался хриплым простуженным басом, потом махнул рукой...
Лежащий рядом со мной сосед вскоре уже не доел хлеб и протянул мне кусок.
‒ Не хочется...
Я отказался, потому что не привык есть чужое, кроме того - ощущение голода и у меня было на исходе. То ли процесс истощения организма стал необратимым, то ли подступала болезнь...
Сосед исчез на следующий день. Слез с нар, с трудом выбрался на крыльцо и не вернулся. Его место занял другой доходяга. Безликий, без имени, всем чужой, как и все мы, с неизвестным прошлым и совсем без будущего.
Как-то, лежа с обрывками мысли в невесомой голове, я представил себе жизнь не прямолинейным отрезком времени, а цепочкой непрерывных колебаний, как у огромного загадочного маятника.
Представления не были четкими, а болезненными, с урывками кошмарных снов, переходящих часто в бред.
В одну сторону, представлялось мне, сносит его, этот маятник к сплошному чередованию неудач, в другую ‒ неизвестно из чего составленную цепь благополучных происшествий.
Потом мне представлялась картина поля похожая на подушку, которая лежала под моей щекой. На ней - полоса темная - полоса светлая. На грязной подушке полосы были едва различимыми, чуть просматривались, мешались с пятнами какого-то подозрительного цвета и дурного запаха.
Я отогнал мысль от подушки – было противно - и попробовал представить себе качели. И себя на них. Тотчас затошнило ‒ я в детстве плохо переносил качанье на качелях.
Уж лучше пусть будет какой-нибудь маятник.
Моя судьба вынесла тогда меня влево, почти в крайнюю позицию моего маятника. Еще день-два, и будет крайняя точка.
«Во что бы то ни стало нужно крепиться, чтобы пережить эту пару дней», ‒ настойчиво, будто молоточком по темени, стучала мысль, пришедшая в голову, будто откуда-то извне.
Плохо было на работе в карьере. Тяжело, голодно, в постоянном страхе получить палкой по спине от шестерок бригадира или в нос ‒ от Выродка; а к осени уже начался и холод….
Но вот так лежать на нарах, стараясь не допустить в свое сознание страшные мысли, способные свести с ума, ‒ это оказалось мне во сто крат тяжелее.
Как медик я понимал, что природа, с любовью создавая человека, щадит его в особенно страшные мгновенья, когда боль оказывалась выше способности терпеть. Кто-то Милостивый, отключает тогда наше сознание. И я уже был готов к такому отключению. Лучше, если бы я этого хоть не понимал. Не понимал бы, что вот два эти последних дня – это и есть граница между жизнью и смертью. Кульминация моей жизни.
Или ‒ или.
Да какое там еще «или» ?! Что для меня еще может быть?
Крайняя точка в моем состоянии ‒ это конец – финита ля комедия.
Если переживу - еще может наступить какая-то полоса везения – моя светлая полоса!

На следующий день я не спускался с нар. Не было сил, напрочь исчезли все мысли и желания. Глюки чередовались с действительностью
И еще - завтра!
А вечером санитар вернул мне сознание, сильно похлопав по щекам, и в ослабленные руки вложил небольшой пакет. Было в нем что-то завернутое в промасленную, линованную бумагу, как из детской тетрадки.
‒ Босс тебе передал.
‒ Босс? Мне?
Я держал в руках пакет, и в голове не укладывалась очевидность происшествия.
‒ Почему босс? Почему мне?
А в пакете оказались два ломтя настоящего хлеба с уютно уложенным между ними тоненьким кусочком вареного мяса.
‒ Это оленина, ‒ объяснил мне санитар, сглатывая слюну.
Мясо я сразу автоматически спрятал в рот, чтобы не смущать мое окружение. Кусочек хлеба проглотил сразу же, почти не разжевывая. Другой - разломил на мелкие кусочки и раздал соседям по нарам. Они, издавая сосательные звуки, долго смаковали гостинец, не глотая и закатывая глаза от удовольствия. Запах настоящего вареного мяса придавал и хлебу неповторимый запах и вкус.
На меня же больше всего подействовал сам вид бутерброда. Ломти хлеба, разрезанные настоящим острым ножом, завернутые в бумагу, напомнили мне мои студенческие бутерброды.
Бумагу у меня выпросили соседи, которым не досталось угощения...
А я лежал без сна на нарах, стараясь осознать и понять свершившееся.
Почему босс? Почему мне? Почему это произошло именно в тот день, когда в сознании моем условный маятник достиг кульминационной точки? Что это было? Рука судьбы? Значит, уже сейчас, раньше положенного времени, началась светлая полоса? Значит, еще можно будет жить на этом свете?

На следующий день я, и не раздумывая, не примеряясь смог спуститься вниз. Я даже постоял немного на крылечке, вдыхая свежий холодный воздух. И ушел на нары, когда головокружение стало опасным и тело от холода дрожало, как вибратор.
Старший санитар, хозяйским взглядам окидывая барак, выделил меня из общей среды и спросил?
‒ Ну как, Витек, пообедал?
Я не стал поправлять его: Витек так Витек… А только отметил внезапное изменение отношения к своей особе.
На следующий день суп в моей миске оказался гуще, чем у других. Это отметили и соседи но, как ни странно, восприняли как должное, без всякого недовольства.
В том мире естественной была элементарная неправда при распределении материальных, жизненных благ. Кого-то почему-то отметили, кого-то выделили ‒ значит, так нужно, так «положено»!
А еще через день старший санитар, чем-то озабоченный, быстро вошел в палату и заторопил:
‒ Витек, спускайся быстро! Одевайся.
Я слез, одевался торопясь, дрожащими руками… И вышел с немым вопросом во взоре в пристройку, которую претенциозно он называл «кабинетом старшего санитара»
‒ Пошли! - Я и не спрашивал – куда? Зачем?
Мы молча прошли даже через вахту! и направились к Дому режима; там же размещались контора и штаб надзирателей.
Оказалось, мне опять пришла посылка из дому.
На этот раз инициативу быть моим доверенным лицом взял на себя старший санитар. И мне ничего не оставалось, как полностью ему довериться и подчиниться.
Его звали Хлыст. Я не знал его имени, да и фамилию забыл. В других условиях он был бы хорошим администратором, каким, впрочем, и сделался там, в больнице штрафного лагеря. Он никогда не повышал голоса, разговаривая с подчиненными. Но никто и не посмел бы его ослушаться. Команды выполнялись быстро и безукоризненно точно. Я не видел, чтобы он сам что-нибудь делал. Он - организовывал, руководил. Присутствовал при получении пищи на кухне для больных и хлеба из хлеборезки; один сопровождал продукты при доставке их до больницы, и ни одна лихая голова, от голода потеряв чувство самосохранения, не решилась совершить кражу или бандитское нападение.
С ним уважительно разговаривал не только Богдан ‒ главный врач, но даже сам начальник режима лагеря – старший лейтенант. А уж тем более старший нарядчик Лапшин.
Хлыст был вором и гордился этим званием.
По неписаному воровскому уставу жуликам нельзя работать, нельзя и есть из одного котелка с «мужиком». За нарушение – автоматически или этот «недостойный», откушавший с вором из одной посуды, поднимался в глазах присутствующих до ранга тоже «блатного», или же вора «сучили», низводили до уровня «суки».
Хлыст почти целый месяц ел со мной из одного котелка (по очереди мы погружали в еду свои ложки), с вызовом поглядывая на санитаров. Так он отблагодарил, фактически возведя и меня в ранг «вора», за доверие распоряжаться продуктами из посылки. И никто не осмелился осуждать ни его, ни меня…
Я оговорил с ним только просьбу угостить чем-нибудь из посылки босса. Хлыст молча кивнул и лично выполнил обещание. Больше об этом мы с ним не вспоминали.
Иногда он заправлял суп салом из посылки, на стол клал головку чеснока… Отламывай и ешь, мол, вволю! В остальном же я не ощутил присутствия домашних продуктов…
А еще через неделю меня пригласил к себе в кабинет сам «главный врач» и вручил написанный карандашом приказ о назначении меня фельдшером больницы. Он при этом выразил еще и удивление: как это я ‒ студент-медик ‒ не работаю до сего времени по специальности?
‒ При недостатке в кадрах каждый специалист должен быть на своем месте! ‒ заявил он авторитетно. ‒ Мы еще с тобой операции будем здесь делать. Не возить же больных с аппендиксом в город! Инструмент у нас есть, спирта выпишем сколько нужно… А что наркоза нет, то не мы в том виновны. Им нас не обеспечили. В лесу, в войну - обходились же без наркоза! Мне самому палец топором оттяпали, а вместо наркоза ‒ стакан самогона в горло.
Приказ о моем назначении Хлыст воспринял молча, без особого энтузиазма. Утром он поднял меня с нар раньше других, приказал санитару передать мне ведро, швабру и рассказать, как и чем принято на «Известковом» мыть полы.
По положению старший санитар должен подчиняться фельдшеру, но у нас было все как раз наоборот, как часто происходит в этом мире. Хлыст отвечал за порядок в больнице, а я ‒ за чистоту в ней. Больше отвечать нам было не за что! Все равно лекарств не было, лечить больных нечем, а главный врач в дела больницы и вовсе не вникал. Он вообще ее игнорировал. Изредка вел прием в поликлинике, что в сушилке «верхнего» барака. Да еще присутствовал на разводе в белом халате, никак не вмешиваясь в его распорядок.

Принимался я за полы, когда больные, расправившись с хлебом и запив его водой, укладывались на нары поваляться для «утрамбовки» пищи. И когда наша аристократия ‒ сифилитики из блатных ‒ уходила на прогулку.
Их было трое. Три кровати стояли в углу барака с отдельной, личной посудой на тумбочке. Их угол я мыл всегда с хлорной известью. Вода была холодной, от извести слезились глаза, вызывала злость неопрятность больных: они с цинизмом и неуважением к сотоварищам плевали на пол, окурками обожгли тумбочку, замусорили весь угол…

{{ rating.votes_against }} {{ rating.rating }} {{ rating.votes_for }}

Комментировать

осталось 1800 символов
Свернуть комментарии

Все комментарии (9)

сергей святец

комментирует материал 03.04.2013 #

Спасибо!!!

no avatar
Сергей Луценко

отвечает сергей святец на комментарий 04.05.2013 #

Тебе спасибо, что прочёл. Я понимаю - это очень трудно, почти так же, как писать, вновь всё перенживая. Но потом начинаешь понимать что жизнь - это благо. Автор Ю.Луценко.

no avatar
Юрий Кононенко

комментирует материал 03.04.2013 #

Такое придумать нельзя ...
Спасибо автору.
Здоровья Вам и долгих лет жизни.

no avatar
Виталий Голубченко

комментирует материал 03.04.2013 #

Спасибо. Читаю с интересом.Автору - здоровья и ясного ума.

no avatar
×
Заявите о себе всем пользователям Макспарка!

Заказав эту услугу, Вас смогут все увидеть в блоке "Макспаркеры рекомендуют" - тем самым Вы быстро найдете новых друзей, единомышленников, читателей, партнеров.

Оплата данного размещения производится при помощи Ставок. Каждая купленная ставка позволяет на 1 час разместить рекламу в специальном блоке в правой колонке. В блок попадают три объявления с наибольшим количеством неизрасходованных ставок. По истечении периода в 1 час показа объявления, у него списывается 1 ставка.

Сейчас для мгновенного попадания в этот блок нужно купить 1 ставку.

Цена 10.00 MP
Цена 40.00 MP
Цена 70.00 MP
Цена 120.00 MP
Оплата

К оплате 10.00 MP. У вас на счете 0 MP. Пополнить счет

Войти как пользователь
email
{{ err }}
Password
{{ err }}
captcha
{{ err }}
Обычная pегистрация

Зарегистрированы в Newsland или Maxpark? Войти

email
{{ errors.email_error }}
password
{{ errors.password_error }}
password
{{ errors.confirm_password_error }}
{{ errors.first_name_error }}
{{ errors.last_name_error }}
{{ errors.sex_error }}
{{ errors.birth_date_error }}
{{ errors.agree_to_terms_error }}
Восстановление пароля
email
{{ errors.email }}
Восстановление пароля
Выбор аккаунта

Указанные регистрационные данные повторяются на сайтах Newsland.com и Maxpark.com