Ненадолго по пути

В мультике про Маугли есть эпизод о великом водяном перемирии. В наших широтах оно тоже наступает. В метафорическом смысле и где-то в начале четвертого десятка. Когда тебе не сильно за тридцать, ты вдруг замечаешь, что твои ровесницы наконец-то стали тебе ровней не только в возрасте. Раньше тебя с ними разделяли то баррикады, то взаимное равнодушие, и за всем этим стояла нормальная нестыковка интересов. 

В восьмом классе девочки вдруг встали на шпильки и дружно прошли мимо тебя, еще рубящегося в приставку, куда-то в сторону парней на тонированных девятках. Для тебя эти парни были взрослее всех взрослых, и ты не рисковал смотреть им в глаза. На четвертом курсе института ты прогуливал лекции в спальнях спортивных мам - всяких администраторш соляриев, владелиц салонов красоты. Это было так же круто, как рубиться в приставку, и ты с удовольствием рассказывал чувакам о прохождении новых уровней. Наутро спортивные мамы, правда, выглядели реалистично пожухло и пахли кухонным фартуком. Потом был выпускной, на который однокурсницы пришли кто с мужем, кто с пузом, а кто будучи уже просто закадычным собутыльником, по которому грех открывать дружественный огонь.

Потом - лет в двадцать семь - ты обнаружил, что в соцсетях тебе обильно ставят пятерки скороспелые студенточки. И спортивные мамы навсегда потеряли тебя. Неожиданно выяснилось, какой ты мудрый, начитанный, интересный, и как смертельно им, студенточкам, надоели малолетки... из параллельной группы. Птахи были щебетливы, непосредственны, легки на подъем и спуск, а так же умели быстро убивать память сим-карты высоконапорным потоком смс. Каждая вторая открыто говорила, что планирует видеть тебя на выпускном в качестве парня, каждая первая этого хотела. Что в это время делали твои одногодки? Неизвестно. Хотя скорее всего делали первые выводы о жизни - впервые посредством мозга.
Психологически человек нечуток ко второй цифре двузначных чисел. Двадцать два, двадцать пять... Впереди-то по-прежнему двойка, и за десять лет ты к ней привык. Она как неизменный надежный знаменатель; в числителе пусть хоть черти танцуют. И вдруг - бэмс! В знаменателе выползает "три". В прошлое уходит целая эра. Добро пожаловать в четвертый отсек, кэп.


Что ж, не так здесь и мрачно, как представлялось. Уютно даже. Правда со связью что-то, звонки от студенточек доходят чуть хуже. И расстояние от входа до двери в следующий отсек заметно меньше, чем раньше. Вот тут-то и происходит чудо первого разумного контакта со сверстницами. До этого жизнь носила вас либо на несовместимых скоростях, либо контркурсами, и видели вы друг друга в лучшем случае боковым зрением. Ба, наконец озаряет и тебя и ее под цифрой "тридцать", да ведь мы одного призыва! Аналогия по ощущениям примерно такая: заходишь в бар, заказываешь что-нибудь славное, истинное, двенадцатилетний "Гленфиддик", например. Вокруг пьют: кто пиво, кто беленькую, кто приторные коктейли, кто тоже виски, но неживой, под колу. И вдруг видишь человека с "Гленфиддиком". Всё. Вам не разойтись. Вы будете разговаривать до утра половинками слов, понимая друг друга насквозь. Твое и его невысказанное войдут в резонанс.


Тридцатилетняя ровесница - это даже лучше, чем любовь. Когда приходит самая ранняя осень жизни - еще жаркая, еще солнечная, только небо по вечерам пронзительнее - хочется не любви, хочется попутчика. Под размен четвертого десятка женщина становится прозрачна, как это осеннее небо. Кому суждено было огрузнуть телом, тех растащило еще пять лет назад. Кому суждено было отравиться ненавистью к мужчинам, тех уже сто раз стошнило. Кто так и не прочувствовал вкуса хорошего виски, те спились или дуры. И близких по духу становится разглядеть очень просто. Вы и раньше были похожи, но за летней круговертью не замечали этого; каждый занимался своими делами, и дела эти были крайне важны.


Тридцатилетняя ровесница громит стереотипы.  Только с ней у тебя может произойти сенсационная вещь - соблюдение договоренностей. Это даже несколько обидно, потому что она обесценивает все твои потом и кровью наработанные приемы. Помнишь, как оно бывало там, в безусой дали? Свидание, тщательный выгул (один, другой, etc.), первые отвоеванные плацдармы: колени, губы, шея. Ты уже вымотан. Впереди - главные силы противника, надменно и неприступно ощетинившиеся. Сколько атак захлебнулось у стен этой цитадели. В спину - дыхание стволов своих же заградотрядов.
Это твое юное и жгучее самолюбие. Не выполнишь задачу - уничтожит. Все просчитав, ты назначаешь генеральное сражение на завтра. Друг выселен из своей однушки, в его холодильнике уже стоит полусладкое. Он незлобиво ворчит, но в душе тебе благодарен - под какую еще оказию он поменял бы, наконец, постельное белье и вымыл посуду? С самой дамой все сложнее. Ты вроде бы сумел морально настроить ее, что на пути вашей завтрашней прогулки - случайно так - окажется квартира, но на вопросе "А что мы будем делать?" у тебя позорно зажевало кассету. Как во сне, ты вдруг выплюнул все лишнее изо рта, распрямил плечи и прямо сказал, что вы будете делать. Ты дышал совершенно иным, новым кислородом. Спокойствие воина стояло вокруг тебя ровным сиянием. Это надо было снимать. Она сказала "да". А на следующий день - "А что мы будем делать." Уже не спросила, именно сказала, капризно и раздраженно. Тебя будто огрели веслом. Ты просто не мог поверить, что за ночь ситуация в корне изменилась, а твои войска были выбиты с плацдармов и отброшены далеко назад тихим, но могучим пинком. "Мало ли, что я сказала! Я непредсказуемая". Ты глядел на на нее, глядел, глядел... И вдруг тебе стало противно, словно у человека вылетела сопля и повисла, качаясь, на воротнике. Бутылка полусладкого в тот вечер пригодилась, когда вам с другом было лень идти за вторым литром водки.


Ты был слишком молод, чтобы понимать: девушка, согласившаяся на секс - продукт скоропортящийся, хранению не подлежит. Передержи ее час, и пойдут необратимые процессы гнилостного брожения. Она пропитается ферментами женского сучизма. До нее докричится вечный самочий зов: "Как это так - я согласилась? Вот так взяла и согласилась?" Или ты не даешь ей времени осознать ляпнутое, или получай полный рестарт системы. Женщина, подготовленная непрямым текстом, обменявшаяся с тобой намеками, еще не так безнадежна, хотя тоже не первый сорт. Произнесенное же вслух женское "да" - чек, действительный к обналичиванию по стрелке секундомера. Ручка с исчезающими чернилами. Но все это ты поймешь позже, сполна расплатившись за дар спокойствия воина. 


Вот только куда девать этот дар с тридцатилетними ровесницами? Здесь "да" означает "да" хоть сейчас, хоть через неделю. Здесь мужское отношение к договоренностям. Здесь вещи живут и происходят под своими именами. Снимая с тебя трусы, она не скажет: "Ну что, поцеловать?" А ведь еще пять лет назад она только так и могла сказать.


Когда она рассуждает, тебе хочется назвать ее "дружище". Когда трахается - "зверюга развратная". Она удивляет тебя. Только что вы с ней плескались раскаленным сплавом. А потом, засыпая, она настолько робко и осторожно приобнимает тебя, будто спрашивает - можно? Благословенная женская тридцатка: где еще женщина так хорошо знает границы своих фантазий и границы чужих территорий?


Ты не женишься на ней. Ты очень благодарен ей за то, что эту тему она поднимала исключительно в шутку. Заговори она с тобой об этом всерьез, по-дружески - ты бы женился. Не то чтобы ответил утвердительно - она избежала бы вопросительных форм, не то чтобы поддался - уж тем более она не стала бы уговаривать. Вы бы просто сошлись во мнении, сдружились еще больше. Но ты благодарен ей за несбывшееся. Ведь должна же твоя жизнь быть упакована еще и иконкой семейного счастья. Ну чтобы достать иногда, омыть бухими слезами, поскрежетать зубами: "Мог же, мог же, упустил, дурак!" - а потом убрать обратно до новых игр на раздевание. Она чувствовала, что такую игрушку у тебя отбирать нельзя.


Водяное перемирие недолго. После тридцати вообще много что недолго. Вам с ней говорить на одном языке года два-три, дальше ваши смысловые измерения снова распадутся. В этот раз - навсегда. Слишком высоки ее ставки на последний решительный ход, чтобы пытаться остановить время в твоей приятной компании. Ее святые хлопоты по строительству последнего в жизни гнезда размоют вашу похожесть. В сорок, случайно встретившись, вы увидите друг друга через мутное стекло. Поздороваетесь, испортите себе на весь день настроение какими-то фразами из книжек по этикету. И все. На прощание к стеклу прилипнет и сплющится хулиганская мордочка ее сына.


- Прикольный пацан, - скажешь ты.