Войти в аккаунт
Хотите наслаждаться полной версией, а также получить неограниченный доступ ко всем материалам?

Shalom

Сообщество 1344 участника
Заявка на добавление в друзья

Владимир Губарев Звезда Харитона

 

Юлий Борисович Харитон, чьё 100-летие со дня рождения отмечалось в феврале нынешнего (2004) года, был выдающимся учёным даже среди тех немногих, кто первым осознал громадный потенциал атомной энергии. Он внёс решающий вклад в развитие ядерной физики и, прежде всего, в создание советской атомной бомбы и термоядерного оружия.

<tbody> </tbody>

Юлий Борисович Харитон(1904–1996).

Этот маленький щуплый человек, а таким он оставался всю жизнь, был нужен Сталину и Берии, Хрущёву и Брежневу, Горбачёву и Ельцину — всем, кто стоял во главе нашего государства. СССР, а затем и Россию, нельзя было бы называть великой державой, если бы не труд и не подвиг Юлия Борисовича Харитона, академика, трижды Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Государственных премий, главного конструктора и научного руководителя проекта создания ядерного и термоядерного оружия.

29 августа 1949 года, в день первого успешного испытания советской атомной бомбы, он находился в подземном бункере вместе с И.В. Курчатовым, другими учёными и военными. Массивную дверь приоткрыли, чтобы видеть вспышку ядерного взрыва. Когда прозвучала команда „Ноль!“, степь озарилась ослепительным огнём, и в щель приоткрытой двери бункера „ворвалось“ вновь рождённое солнце. Харитон бросился к двери, чтобы прикрыть её: вскоре должна была придти ударная волна. Но тут Берия схватил его, приподнял, крепко прижал к себе и расцеловал. Лаврентий Павлович понимал, что благодаря этому человеку становится в глазах Сталина главной фигурой в Атомном проекте — он выполнил поручение вождя и „сделал“ атомную бомбу. Харитон яростно вырывался из объятий Берии. Наконец ему это удалось, и буквально в последнее мгновение он прикрыл дверь. Тут же с грохотом и рёвом ударная волна пронеслась над ними, уничтожая всё вокруг.

Спустя несколько лет, когда Берию арестовали, из обвинительного заключения стало известно, что он не только западный шпион и диверсант, но и большой любитель женщин, которые наградили его „дурной болезнью“. Физики, как известно, изрядные шутники, и после объятий Берии Харитон в очередной раз оказался в центре их внимания. Близкие друзья „предупреждали“ друг друга, что пожимать руку Харитона небезопасно.

Юлий Борисович всегда ценил шутки в свой адрес и при случае рассказывал их сам. Эпизод с поцелуем Берии он тоже поведал мне, когда вспоминал об испытаниях первой атомной бомбы. Однако, честно признаюсь, я так и не понял: правда это или ещё один миф о главном конструкторе.

Но совсем иную правду о ХХ веке и о времени, что пережила наша страна, рассказывает судьба Юлия Борисовича Харитона. Его биография покажется непосвящённому не только богатой на всевозможные события, но и почти невероятной. Действительность оказалась намного щедрее и разнообразнее, чем любой приключенческий или фантастический роман, созданный воображением писателя.

Мне посчастливилось не раз встречаться с Юлием Борисовичем Харитоном, провести много часов рядом, беседовать, причём не только с ним, но и о нём с его коллегами и друзьями. Тот образ человека и учёного, который сложился у меня конечно же субъективен, но уверен, он близок к реальному, потому что я мог судить о человеке „со стороны“, что в нашей жизни немаловажно.

Коллеги и соратники всегда (когда это было возможно по условиям секретности) с удовольствием рассказывали о Харитоне. Каждый спешил поведать какую-нибудь легенду о Юлии Борисовиче, иногда даже не одну, и подчас было трудно определить, где правда, а где вымысел. Но у меня появилась возможность узнать об истинности легенд от их главного героя, и я, не стесняясь, расспрашивал его.

Мне говорили: „С ним весело, он любит добрую шутку“. Харитон комментировал так:

— А мне кажется, что я довольно скучный человек…

„С ним интересно, — рассказывали мне, — его отличают нестандартность подхода к проблемам, оригинальность выводов… Всегда трудно предсказать, как именно он среагирует на то или иное событие или результат. И это прекрасно!“ Юлий Борисович возражал:

— Я молчаливый человек, неразговорчивый…

„А как удивительно интересно он выступает! Литературу знает прекрасно, однажды стихи Марины Цветаевой читал — заслушались. И никогда не говорит по бумажке, терпеть не может выступать по писаному…“ Харитон признавался:

— Мне очень трудно говорить, нескладно получается. К примеру, всегда нелегко отчитываться перед избирателями — я, ко всему прочему, депутат Верховного Совета СССР, — ведь необходимо сказать главное и не упустить ничего важного, ну а какой из меня оратор. Я документы возвращаю своим подчинённым по несколько раз, потому что считаю, что они должны быть написаны чётко, ясно и хорошим русским языком…

Кому и чему верить? Служение науке — это не только радость познания, взлёт вдохновения, открытие неизвестного, проникновение в новые области. Это ещё и гражданская позиция учёного, его патриотизм, его преданность делу. И лучшие представители отечественной науки, её лидеры, всегда это понимали. Они этим жили и живут. Судьба академика Юлия Борисовича Харитона — ярчайший тому пример.

Восхождение

<tbody> </tbody>

Первый научный руководитель Ю. Б. Харитона Н. Н. Семёнов. Середина 1920-хгодов.

Как жаль, что нет „машины времени“! Включил бы её счётчик и перенёсся в 20-е годы в Петроград и, подобно студенту Юлию Харитону, отправился из центра города на окраину, в Политехнический институт. Пришёл бы на лекцию чуть раньше, осмотрелся. Да, довольно пёстро выглядит студенческая аудитория — кто в бушлате, кто в армейской шинели, кто в телогрейке. Холодно, голодно… Но вот появляется профессор. Одет безукоризненно: в пиджаке, при галстуке. Хоть и стужа на дворе, а он, кажется, и не замечает, что давно уже не топлено. Его голос звучит громко, дикция чёткая. Но не это главное — тишина в аудитории удивительная, потому что лектор не пересказывает учебники и книги, а размышляет и тем самым побуждает слушателей вместе с ним думать и анализировать то, что происходит в физике сегодня. Впрочем, а что в ней может происходить? Кто-то из больших учёных ещё несколько лет назад заявил, что физика исчерпала себя и что в этой науке все существенное уже известно.

<tbody> </tbody>

Юлий Харитон — студентфизико-техническогофакультета Ленинградского Политехнического института. 1924 год.

— Мне повезло: я попал в поток, где курс физики читал Абрам Фёдорович Иоффе, — рассказывал Юлий Борисович. — Прослушалдве-три его лекции и понял, что самое интересное — не электротехника, которой я в то время увлекался, а физика. И не я один, а буквально вся аудитория замирала и с волнением слушала то, что говорил Иоффе. Под влиянием его лекций я перешёл на другой факультет. После первого курса Абрам Фёдорович поручил нескольким студентам составить и в дальнейшем прочитать на семинаре рефераты. Мне досталась тема „Работы Резерфорда в области строения атома“. Это было первое знакомство с ядерной физикой, интерес к которой никогда уже потом не покидал меня.

Ленинградский Физтех… В те далёкие годы в его стенах собрался весь цвет будущей отечественной физики. Семёнов, Капица, Курчатов, Александров, Алиханов, Кикоин, Курдюмов, Френкель, Шальников — да разве возможно даже упомянуть их всех! Пройдут годы, и эти молодые учёные возглавят крупнейшие научные центры страны, откроют новые направления в науке, выведут физику на передовые рубежи научно-техническогопрогресса. Но это будет через два десятка лет, а тогда…

— Что помогало выявлять таланты, давать им крепнуть, расти?

<tbody> </tbody>

Ю. Б. Харитон после защиты докторской диссертации в Кембридже. 1928 год.

— Прежде всего надо было приметить талант, а такой способностью обладал не только Иоффе, но и его ближайшие помощники. И в первую очередь Николай Николаевич Семёнов. Однажды встречает он меня во дворе института и говорит радостно: „Сейчас принимал экзамен на втором курсе, очень интересный паренёк отвечал, фамилия его Кикоин. Запомните…“

Юлий Харитон испытал такую же заботу и внимание на себе. После первого курса Семёнов пригласил его прогуляться по парку. Присели на скамейку, и тут Николай Николаевич предложил студенту работать в лаборатории, которую он создаёт в Физтехе.

— Я согласился, хотя жил в центре Петрограда, а до института было восемь километров. Частенько приходилось идти пешком туда, а иногда и обратно. Время от времени, когда, бывало, заработаешься допоздна, оставался на работе на ночь и спал на лабораторном столе. Но в 17 лет это не слишком трудное дело… Конечно, можно создать наиблагоприятнейшие условия для выявления и развития талантов, но необходимо и иное — самоотверженность, преданность делу и труд. Если человек работает по 12–16 часов в сутки, его иногда с осуждением называют „фанатиком“. Да, они были фанатиками, но никто не заставлял их, не принуждал — это было упоение трудом, высшее наслаждение, доступное человеку. Но они не стали аскетами. Влюблялись, веселились, разыгрывали друг друга, в общем, жили радостями, доступными в то время молодым людям. И эти ощущения молодости каждый пронёс сквозь годы.

<tbody> </tbody>

Ю. Б. Харитон (слева), П. Л. Капица (в центре)и Л. Термен у стен Кавендишской лаборатории. 1927 год.

— Одно из самых ярких впечатлений юности, — вспоминал Харитон, — встреча в Доме литераторов с Маяковским. Я не очень любил его стихи, не понимал их… Но вот поэт вышел на сцену и начал читать. Это было потрясающе! Вернулся домой, достал томик его стихов и уже по-иному увидел Маяковского. С тех пор он стал для меня одним из самых любимых поэтов. Мне посчастливилось слышать и Блока, видеть на сцене Качалова… Да, мы были увлечены физикой, много работали, но тем не менее старались увидеть и узнать побольше…

1928 год. Гитлер ещё не пришёл к власти, но в Германии уже появились фашистские листовки. Молодой физик, приехавший в Берлин в служебную командировку, интересовался у немецких учёных, как они относятся к нацистам. Те только посмеивались: эти „опереточные мальчики“ не опасны, серьёзно к ним не следует относиться.

— Мы были подкованы политически получше, чем наши немецкие коллеги, и прекрасно понимали, какую угрозу несёт фашизм. Но наших опасений немецкие интеллигенты тогда не разделяли. К сожалению, свою ошибку они поняли слишком поздно.

Вечером 21 июня 1941 года шли на банкет — Н.Н. Семёнову была присуждена Сталинская премия. Вместе с друзьями учёный отмечал это событие. Был тёплый летний вечер. Ю.Б. Харитон со своим другом Я.Б. Зельдовичем размышляли о том, что, вероятнее всего, в этом году война не начнётся, так как уже середина лета, а если бы Гитлер решил напасть на нас, то сделал бы это весной…

<tbody> </tbody>

И. В. Курчатов и Ю. Б. Харитон. Начало 1950-х годов.

Они уже давно работали вместе. Встречались чаще всего по вечерам, так как расчётынейтронно-ядерных цепных реакций были для них „внеплановыми“. Харитон в то время руководил лабораторией взрывчатых веществ, а Зельдович вёл теоретические исследования. Конечно, никто и не думал о ядерной бомбе, однако физики уже обнаружили и наблюдали ядерные превращения, да и в Физтехе произошли перемены: Игорь Васильевич Курчатов „оставил“ физику твёрдого тела и занялся новой областью науки.

— Этот резкий и внезапный поворот многих из нас удивил. Работы Курчатова по сегнетоэлектрикам были изящны и красивы — образцы настоящего классического исследования, но он занялся другим. Поразительно, насколько быстро Игорь Васильевич вошёл в новую область. Он был человеком, удивительно подходившим для осуществления намеченной грандиозной программы. Великолепный физик, выдающийся организатор и исключительно доброжелательный человек. Эти черты привлекали к нему не только умы, но и сердца людей… То было время очень напряжённой работы, чувствовалось, что начинается что-то совсем новое и очень важное.

А Харитон и Зельдович вечерами вели расчёты ядерных реакций. Их работы были опубликованы в „Журнале экспериментальной и теоретической физики“, в „Успехах физических наук“, и они стали первыми… Но об этом сами авторы и их коллеги узнали только много лет спустя.

— Кстати, одна из работ, последняя, не была опубликована, — уточняет Харитон, — началась война. Правда, спустя 42 года статья всё-таки появилась в журнале. Но сколько событий разделяют эти публикации!

Мы пьём чай. Рассматриваем фотографии. Шутим с внучкой Юлия Борисовича. И оба прекрасно понимаем, что предстоит нелёгкий разговор. Я давно уже заметил: трудно вспоминать о жестокой военной поре, когда твой город стягивала блокадная петля, на фронтах погибали друзья и близкие…

Физики Ленинграда заняли своё место в строю защитников Родины. Многие учёные ушли на фронт, трудились на оборонных предприятиях. Курчатов и Александров вели работы по размагничиванию боевых кораблей. Харитон работал в одном из институтов, создававших новые взрывчатые вещества и боеприпасы, сначала в Ленинграде, потом в Казани, а в 1942 году — в Москве.

— И вот однажды меня приглашает к себе Игорь Васильевич и предлагает перейти работать к нему. Война в разгаре. Мы занимаемся нужным для победы делом — и вдруг такое предложение! Я возражаю: считаю своим долгом до конца войны работать для фронта… А Курчатов объясняет: мы должны заботиться о будущей безопасности страны, нельзя упускать время. Уговаривать Курчатов умел, даже мою жену убеждал, что мне необходимо перейти к нему. Естественно, я согласился… Перед физиками и физикой стояла совсем новая, а значит, и очень интересная задача.

…Дома у Юлия Борисовича много фотографий. Есть среди них и видовые снимки. Их автор — академик Харитон.

— Это хобби? — интересуюсь я.

— Фотографией увлекался, — подтверждает он, — но времени всегда не хватало, потому что физика требует постоянных размышлений.

— И не оставляет в покое никогда?

— Физика — это моя жизнь…

— Мне довелось видеть ядерный взрыв не в кино, а наяву. Это был ад… Другого сравнения в голову не приходит… И американские физики, описывавшие первые испытания ядерного оружия, подчёркивали, что им было очень страшно… А вам?

— Дело не в страхе. Не забывайте, у нас была сверхзадача: в кратчайшие сроки создать сверхмощное оружие, которое могло бы защитить нашу Родину. Когда удалось решить эту проблему, мы почувствовали облегчение, даже счастье, ведь, овладев новым оружием, мы лишили другие страны возможности применить его против СССР безнаказанно, а значит, оно служит миру и безопасности. Все, кто принимал участие в Атомном проекте, сознавали это и работали, не считаясь ни со временем, ни с трудностями, ни со здоровьем… Ну а ядерный взрыв? Он способен и созидать. У него есть мирные профессии: укрощать газовые фонтаны, создавать в пустыне искусственные водоёмы и многое другое.

— Пожалуй, вы лучше многих понимаете, сколь велика опасность ядерной катастрофы…

— И не только её. Другие виды оружия тоже опасны. Его накоплено столько, что всё человечество находится под угрозой. Сила ядерного оружия наглядна — достаточно увидеть последствия взрыва. Но есть и иные средства массового уничтожения, в первую очередь бактериологическое и химическое оружие. Бинарные снаряды с нервно-паралитическим газом — разве это не чудовищно? Или биологическое оружие? Я считаю, необходимо бороться против всех средств массового уничтожения.

Самый секретный академик

Отмечался юбилей ленинградского Физтеха. Вечером на вокзале в Москве за пять минут до отхода „Красной стрелы“ встретились академики Келдыш, Александров, Миллионщиков, Капица, Семёнов, Харитон, Арцимович, Зельдович — делегация Академии наук СССР. Мстислав Всеволодович Келдыш, президент Академии, был единственным, кто не работал в Физтехе. Среди этой компании оказался и автор этих строк, в то время корреспондент отдела науки „Комсомольской правды“. Келдыш великодушно разрешил мне ехать вместе с делегацией. В купе я оказался с худым, невысокого роста человеком. Он поздоровался, снял плащ, потом пиджак, аккуратно повесил их на вешалку и сразу же вышел. Я поднял глаза и увидел на лацкане пиджака три Звезды Героя! Понял, что мой сосед — академик Харитон.

<tbody> </tbody>

Разработчики атомного термоядерного оружия, в том числе сверхмощной водородной бомбы РДС–6, академики Я. Б. Зельдович (слева), И. Е. Тамм (в центре) и А. Д. Сахаров.

А вагон уже дрожал от хохота. Учёные набились в одно купе и рассказывали анекдоты. Предусмотрительные Александров и Зельдович достали „резерв главного командования“ и разливали по очереди. Анатолий Петрович Александров предпочитал „беленькую“, а Яков Борисович Зельдович настаивал на том, что „отъезд всегда надо отмечать коньячком“. Так как к единому мнению не пришли, то пришлось ликвидировать обе бутылки. Тогда свою лепту внёс Юлий Борисович, и я узнал, что он на стороне Александрова…

Было удивительно тепло, весело, непринуждённо. Убелённые сединами учёные словно сбросили груз лет и вновь оказались в своей юности — такой незабываемой и неповторимой. Редко им доводилось видеться, много забот у каждого, а теперь — всего на два дня — они освободились от них и ехали „домой“, в Физтех, который вновь собрал их вместе.

В те далёкие шестидесятые годы я даже не подозревал, что этих учёных объединяет не только прошлое, но и то настоящее, которое скрыто от посторонних глаз многими запретами и барьерами, определяемыми всего несколькими словами: „Сов. секретно. Особая папка“. Это были документы и дела, к которым имели отношение всего несколько человек в стране. И Харитон в их числе.

<tbody> </tbody>

Сотрудники КБ–11. Крайний слева П. М. Зернов, крайний справа И. В. Курчатов, рядом с ним К. И. Щёлкин.

Некоторые документы Атомного проекта СССР рассекречены совсем недавно, уже после ухода Юлия Борисовича из жизни. Убеждён, что он и не подозревал, насколько часто его имя встречается в них. Так, в протоколах заседаний Технического совета Специального комитета при ГОКО, где решались все главные проблемы создания ядерного оружия в СССР, среди его членов непременно значится Харитон.

По-настоящему старт Атомного проекта был дан сразу же после атаки американцев на Японию. Первое заседание состоялось 27 августа 1945 года. В сентябре собирались уже пять раз — 5, 6, 10, 16 и 24-го. Именно в эти дни были определены главные направления работы. Будущие атомные бомбы начали называть „изделиями“, и этот термин сохраняется до сегодняшнего дня. Ну а „главным бомбоделом“ стал Юлий Борисович Харитон.

15 октября 1945 года он выступил на Техническом совете с докладом „О принципах, положенных в основу разработки образцов заводской продукции“. Одно из поручений по докладу: „… представить в десятидневный срок на рассмотрение Технического совета предложения по вопросам организации одного или нескольких бюро для проведения более интенсивных исследований, конструирования и изготовления образцов заводской продукции, учитывая при этом необходимость создания условий совершенно закрытого характера этих работ“. Этот документ можно считать началом биографии ядерного научного центра „Арзамас-16“,основателем и бессменным научным руководителем которого был Ю.Б. Харитон.

Однажды мы встретились с Юлием Борисовичем поздно вечером в его кабинете в „Белом доме“ — так называют главный корпус центра. Он находится в самом начале „промзоны“, сразу же за специальной „полосой безопасности“, которая охраняется чуть ли не строже, чем государственная граница. В этой привычной для Юлия Борисовича обстановке разговор был откровенным и более открытым, чем обычно. Я спросил его:

— Современная структура ядерного центра родилась при его закладке?

<tbody> </tbody>

Поселок Саров, на месте которого построен Российский федеральный ядерный центр — Всероссийскийнаучно-исследовательскийинститут экспериментальной физики (РФЯЦ—ВНИИЭФ). 1949 год.

— Пожалуй… Когда организовывали институт и КБ, я посчитал, что недостаточно хорошо разбираюсь в организационных вопросах. Чтобы использовать свои возможности максимально и заниматься только наукой и техникой, то есть быть по-настоящему главным конструктором, нужен был ещё один руководитель, который взял бы на себя всё остальное. Так появилась должность директора. Я посоветовался с Курчатовым, а затем обратился с такой просьбой к Берии. Директором назначили Павла Михайловича Зернова, заместителя наркома. Мы дружно с ним работали. Начали с поиска места для „Объекта“. Нас тогда было немного, вместе с Зельдовичем всего несколько человек. Мы понимали, что для атомной бомбы потребуется много взрывчатых веществ, а потому место должно быть уединённым. Ванников посоветовал объехать заводы, которые производили боеприпасы. Мы побывали в ряде мест, и здесь нам показалось удобнее всего: маленький заводик и большой простор.

— Насколько мне известно, вы были в Германии сразу после Победы?

— В составе комиссии, которую возглавлял Завенягин. Вместе с Кикоиным мы начали искать в Германии уран. Обнаружили, что на одном из складов он был совсем недавно, но военные вывезли его как краску, ведь окись урана ярко-жёлтого цвета. На границе с американской зоной нам всё-таки удалось найти 100 тонн урана. Это позволило сократить срок создания первого промышленного реактора на год… Однако я вскоре вернулся в Москву, необходимо было разворачивать работы по атомной бомбе.

— Уже здесь, в „Арзамасе-16“?

<tbody> </tbody>

Натурный эксперимент по разработке конструкции первой атомной бомбы РДС–1на испытательной площадкеКБ–11.

— Да. Курчатов одобрил выбор места, и началась энергичная работа по созданию лабораторий и набору кадров. Мы с Щёлкиным составили первый список научных работников — 70 человек. Поначалу казалось, что это слишком много, ведь никто тогда не представлял масштабов работы.

Сразу после испытаний первой атомной бомбы специально для И.В. Сталина были подготовлены документы. Естественно, существовал один экземпляр, который хранился „за семью печатями“. Просматривали его всего два человека — Сталин и Берия. Эти документы позволяют представить масштабы нашего Атомного проекта. Особо секретные сведения, как и положено, вписаны от руки.

Из Справки о строительстве специальных объектов:

„За период времени с конца 1945 г. и по 1 сентября 1949 г. Главпромстроем МВД СССР построено и введено в действие 35 специальных объектов, в том численаучно-исследовательских институтов, лабораторий и опытных установок — 17, горнорудных и металлургических предприятий — 7, комбинатов и заводов основного сырья — 2, химических предприятий — 5, машиностроительных и прочих предприятий — 4 …

<tbody> </tbody>

Взрывной опыт на внутреннем полигоне.
Продолжается строительство 11 научно-исследовательскихи промышленных объектов, а также жилых домов и коммунально-бытовых сооружений. Наряду с этим ведутся дальнейшие работы по развитию и наращиванию новых мощностей на введённых в действие объектах“.

 

Пожалуй, впервые мы можем представить, как именно создавалась атомная промышленность страны. Особую роль в этом процессе конечно же занимало „хозяйство Харитона“. Впрочем, оно также именовалось и „хозяйством Зернова“. Всё зависело от того, какие специалисты направлялись на работу в КБ—11. Если это были физики, то они ехали „к Харитону“, а инженеры и конструкторы — „к Зернову“.

Ну а насколько „ошибся“ Харитон, когда выбирал место для „Объекта“, даёт представление ещё один секретный документ, направленный Сталину. В нём сообщается, что общая численность людей, занятых созданием атомного оружия, составляет 230 671. Естественно, военные строители и заключённые не учитывались.

В документах о КБ № 11 значилось: „…а) общая численность работающих — 4 507 чел., в том числе: научных и инженерно-технических работников — 848… Руководящий состав: 1. Начальник КБ—11 — т. Зернов П.М.; 2. Гл. конструктор — чл.-кор. АН СССР Харитон Ю.Б.; 3. Зам. гл. конструктора — проф. Щёлкин К.И.; 4. Зам. гл. конструктора — инж. Духов Н.Л.; 5. Зам. гл. конструктора — инж. Алфёров В.И.…

<tbody> </tbody>

Макет первого ядерного заряда. Музей ядерного оружия ВНИИЭФа в  Сарове.

Наш вечерний разговор с академиком Харитоном продолжался. Он сказал:

— Как известно, мы получили довольно подробную информацию от Фукса. Он дал описание первой атомной бомбы, и мы решили сделать нашу аналогично американской.

— Копировать, конечно, легче…

— Не скажите! Работа была напряжённой и нервной. Просчитать все процессы, происходящие в атомной бомбе, все давления, а они разные, ведь идёт детонация по взрывчатому веществу, — это очень тонкая работа. Я решил создать две группы, которые должны были работать параллельно: первая дала заключение — изделие сработает, вторая — не сработает. Оказалось, что права первая группа… Этот пример я привёл как иллюстрацию того, насколько нервной, напряжённой была обстановка.

— Но по ходу дела изменялись и задачи?

— Конечно. На определённом этапе потребовались уже не физики, а взрывники. На должность заместителя главного конструктора пригласили Духова из танковой промышленности. Всё и всех, если это было необходимо, нам предоставляли без промедления. Масштабы работ становились всё шире и шире, особенно при создании водородной бомбы.

<tbody> </tbody>

Атомные бомбы РДС–1 (слева),РДС–4 (вверху) и водородная бомба РДС–6С (справа). Музей ядерного оружия ВНИИЭФа в Сарове.

— Вас часто называют „отцом атомной бомбы“. Это так?

— Это неправильно. Создание бомбы потребовало усилий огромного количества людей. Реакторы, выделение плутония — это гигантская работа! Так что нельзя никого называть „отцом атомной бомбы“. Без всеохватывающего комплекса научных и исследовательских работ её создать невозможно… Безусловно, главная роль в урановом проекте принадлежит Игорю Васильевичу Курчатову. Я руководил непосредственно созданием бомбы, точнее, всей её „физикой“… Сначала нам предстояло сжать материал с помощью обычной взрывчатки, чтобы получить надкритическую массу. В 1940 году мы с Я.Б. Зельдовичем считали, что для этого потребуется десять килограммов урана-235, на самом деле оказалось, что его нужно в несколько раз больше, а получить уран необычайно сложно…

Зеркало «ада»

Несколько раз мы подолгу беседовали с Юлием Борисовичем. Это было в 60–80-х годах теперь уже прошлого века. Харитон подробно рассказывал о работе в Физтехе, о военном времени, об Иоффе и Курчатове, но стоило завести речь о ядерном оружии, он тут же замолкал. „Нельзя, — говорил он, — но обещаю, что при первой возможности расскажу…“

<tbody> </tbody>

Ю. Б. Харитон (на фото —четвёртый слева)в математическом отделении ВНИИЭФа, в числе первых в стране освоившем вычислительную технику.

И вот однажды у меня дома раздался телефонный звонок. Голос Харитона:

— Помните, вы просили рассказать о первых испытаниях?

— Конечно, — неуверенно ответил я, так как, признаюсь честно, забыл о нашей договорённости.

— Пожалуй, теперь можно, — сказал Юлий Борисович. — Если не возражаете, я сейчас приеду…

Было начало восьмого утра. Я понял, что академик звонил с вокзала, куда только что пришёл поезд из „Арзамаса-16“. Через полчаса Юлий Борисович был у меня. Мы пили чай и разговаривали не только о первом испытании.

— У вас были сомнения, что первая бомба, ну, не получится, что ли, не сработает?

<tbody> </tbody>

Для исследования процессов обжатия ядерного заряда во ВНИИЭФе использовали метод математического моделирования на ЭВМ. На снимках: двухмерная модель распространения продуктов взрыва в различные моменты времени.

— Нет. То количество плутония, которым мы располагали, позволяло нам не сомневаться, что будет так, как мы рассчитывали. Провала мы не боялись. Экспериментально всё было проверено.

— На первом этапе вы постоянно дублировали американцев?

— Нет, конечно. Пожалуй, лишь при создании первой бомбы. В последние годы появились статьи, где американцы пытаются представить, будто мы ничего не сделали сами, а всё украли у них. Но недавно их специалисты побывали у нас и убедились, что работы идут на равных. На первых порах мы использовали данные Фукса, это так, но дальше шли своим путём. А что касается водородной бомбы, то главное сделали Тамм, Сахаров и другие. У нас было два отдела, одним руководил Сахаров, другим — Зельдович. Они работали вместе, поэтому неверно приписывать все достижения Андрею Дмитриевичу. Бесспорно, он — гениальный человек, но создатели водородной бомбы — это и Сахаров, и Зельдович, и Трутнев… А американцы в конце 1949 — начале 1950 года наделали много ошибок и не смогли найти дальнейший путь…

— Вы были на испытаниях водородной бомбы?

— Конечно. Наблюдательный пункт находился на расстоянии 70 километров от эпицентра. На краю посёлка стояло здание, а внизу амфитеатром были расставлены скамьи. Там собралось много военных, они наблюдали за взрывом и только ещё пытались понять, что такое атомная бомба… Мы с Игорем Васильевичем стояли наверху. Бомбу сбрасывали с самолёта, и взрыв был в воздухе. Ударная волна пришла через три минуты, сорвала с военных фуражки. Потом они долго не могли их найти… После испытаний мы поехали на место, то есть под точку взрыва, и увидели, как „вздулась“ земля… Очень страшное это оружие, но оно было необходимо, чтобы сохранить мир на Земле. Я убеждён, что без ядерного сдерживания ход истории был бы иным, наверное, более агрессивным. По моему убеждению, ядерное оружие нужно для стабилизации обстановки, оно способно предупредить большую войну, потому что в нынешнее время решиться на неё может только безумец. Пока современное ядерное оружие отвечает самым жёстким требованиям. Но я постоянно напоминаю о безопасности, о комплексе мер, которые должны её обеспечивать. На мой взгляд, сегодня — это главная проблема. Остальное мы уже решили в прошлом…

— Понятно, что у нас, обывателей, есть страх перед бомбой: не может ли с ядерным оружием произойти то же самое, что случилось в Чернобыле? Ведь даже в канун катастрофы физики утверждали, что её произойти в принципе не может! И тут же — крупнейшая авария… Есть ли гарантии в отношении оружия?

<tbody> </tbody>

Лазерное отделение ВНИИЭФа. Ю. Б. Харитон у макета камеры установки ИСКРА-4.

— Мы никогда не говорили, что наши „изделия“ абсолютно безопасны! Наоборот, всячески подчёркиваем, что они опасны, и поэтому необходима очень высокая тщательность в работе и в обеспечении доступа к ядерному оружию. Речь идёт не о ядерном взрыве. Приходится, например, возить наши „изделия“ по железной дороге, где возможны аварии. Бывают и сходы составов с рельсов, и пожары. Поэтому мы постоянно призываем к максимальной бдительности, сокращению перевозок и так далее. Этой гранью безопасности мы специально занимались. Поскольку заводы разбросаны, пришлось провести некоторую перекомпоновку производств, чтобы наши заряды в собранном виде перевозить на минимальные расстояния… Раньше, на мой взгляд, очень легкомысленно это делалось, но мы вмешались, и многое изменилось — ненужные перевозки сократились. Если, к примеру, злоумышленник или террорист решится выстрелить в „изделие“, то в ряде его конструкций это может вызвать детонацию взрывчатого вещества, что приведёт к распылению ударной волной плутония и, как результат, возникновению радиоактивного облака. У американцев, как известно, над Испанией случилась авария — самолет потерял атомную бомбу, произошёл взрыв обычной взрывчатки, и распылился плутоний. Очистка местности потребовала гигантских затрат… Так что надо „держать ухо востро“. Вопросы безопасности должны находиться на первом плане. Но не так легко этого добиться, ведь кроме понимания нужны и определённые финансовые затраты.

Неблагонадёжная фамилия

С точки зрения „ведомства Берии“, у Харитона грехов было вполне достаточно, чтобы до конца жизни находиться в одном из заведений ГУЛАГа. И дело не только в национальности — преследование евреев с присущим сталинизму размахом началось уже после того, как Харитон и многие его коллеги были прикрыты „ядерным щитом“, который они же и создавали. Нет, были у семьи Харитона „грехи“ более значительные…

Отца в 1922 году выслали из страны как „идеологически вредный элемент“. Он обосновался в Риге. В 1940 году после вступления в Прибалтику советских войск был арестован и отправлен в лагерь, где и погиб. Мать — актриса. Работала в Художественном театре. Уехала на гастроли в Германию и не вернулась. Сестра оказалась на оккупированной фашистами территории, что в те времена считалось преступлением. Да и сам Юлий Борисович выезжал в Англию, где работал у Резерфорда. На пути домой он побывал в Берлине, а там, вполне вероятно, мог встречаться с матерью…

В общем, одного из руководителей Атомного проекта любой, даже самый заурядный следователь „ведомства Берии“ мог обвинить и в шпионаже, и в предательстве Родины. Не сомневаюсь, что с таким ощущением Харитон жил и работал. Но вспоминать об этом не любил.

В одной из бесед я спросил его:

— Сахаров как-то сказал о создании ядерного оружия: „Я тоже прилагал огромные усилия, потому что считал: это нужно для мирного равновесия. Понимаете, я и другие думали, что только таким путём можно предупредить третью мировую войну“… Вы согласны с ним?

— Конечно. Мы обеспечивали оборону страны. В коллективе учёных, создававших атомное оружие, царило взаимопонимание, была спайка, дружба крепкая… Шла спокойная и напряжённая работа. Хотя, конечно, без „сукиных сынов“ не обходилось… Однажды приезжаю на комбинат, Игорь Васильевич Курчатов пригласил, у него день рождения был. Выпили в компании… А потом один из сотрудников приходит ко мне и говорит: „Если бы вы знали, сколько на вас писали!“ Я понял: доносчиков хватало — везде были люди Берии.

— Вы часто контактировали с Берией?

— Сначала все проблемы решали через Курчатова. А потом приходилось и мне общаться…

— Он считался с вами?

— Вынужден был… Берия знал, что в нашем деле он ничего не понимает… и, повторяю, вынужден был выслушивать нас… К примеру, был такой случай. Где-то в начале 1950-х приехала к нам комиссия по проверке кадров. Члены комиссии вызывали к себе руководителей на уровне заведующих лабораториями. Расспрашивали и Льва Владимировича Альтшуллера. В частности, ему был задан вопрос: „Как вы относитесь к политике советской власти?“ Альтшуллер резко раскритиковал Лысенко, сказал, что он безграмотный и опасный человек, а власть его поддерживает. Естественно, Альтшуллера распорядились убрать. Ко мне пришли Зельдович и Сахаров, рассказали эту историю. Я позвонил Берии. Тот сказал: „Он вам очень нужен?“ „Да“, — ответил я. „Хорошо, пусть остаётся“, — нехотя, как мне показалось, распорядился Берия. И Альтшуллера не тронули… Кстати, в присутствии Сталина Берия сразу же становился другим, спесь мгновенно с него слетала…

— Вам приходилось это наблюдать?

— Однажды… Меня пригласили к Сталину. Захожу в кабинет, а Сталина не вижу — там было много народа… Берия как-то засуетился, потом пальцем показывает. Смотрю — Сталин. Я впервые его увидел. Очень маленький человек, рост его удивил меня… Попросили рассказать о первой бомбе. „А нельзя ли вместо одной большой сделать несколько маленьких?“ — спросил Сталин. „Нет“, — ответил я. Все были удовлетворены.

— Сколько вы видели ядерных взрывов?

— Точно не помню. Все — до 1963 года, пока испытания не ушли под землю. Честно скажу, страха, ужаса не было. Ведь всё можно рассчитать, а значит, не бояться неожиданностей.

— Всю жизнь вы создавали атомные бомбы, а теперь мир борется за уничтожение атомного оружия. Вам не кажется, что ваш труд…

—… напрасен? Нет… Поначалу думалось о возможности войны, и она была реальна. Кто знает, что могло случиться, не будь у Советского Союза „ядерного щита“… Не буду скрывать и иной аспект: мы не думали тогда о возможности гибели человечества. Важно было, чтобы потенциальный противник тебя не обогнал… А сейчас человечество может погибнуть, поэтому нужен иной подход к оценке последствий атомной войны… Меня сегодня больше волнует другая сторона вопроса — борьба с АЭС. Людьми движет страх. Но не атомные станции грозят гибелью человечеству, а парниковый эффект. И с этой реальной катастрофой, очертания которой видны, можно бороться только с помощью АЭС. Безопасные отходы — реальность атомной энергетики. Эти проблемы нужно решать. А вот выступать против АЭС, демонтировать, запрещать их — безумие. Нельзя делать ошибки при проектировании, строительстве, эксплуатации — это ясно, но разумное и серьёзное использование атомной энергии — вот главное направление. Надо заниматься и термоядерной энергетикой.

— Вы в этом убеждены?

— Абсолютно! Атомная энергетика — магистральный путь развития человечества…

… В последние годы жизни Юлий Борисович Харитон ослеп, восстановить зрение врачам как в России, так и в Америке не удалось, но это не мешало ему чётко „видеть“ будущее.

Тайны «школы Харитона»

В октябре 1992 года академик Юлий Борисович Харитон вынужден был оставить пост научного руководителя Федерального ядерного центра „Арзамас-16“, который возглавлял с момента его создания, то есть почти полвека. В администрации президента посчитали, что надо ввести ограничения по возрасту для государственных служащих — это давало возможность отправлять на пенсию неугодных чиновников, которые восходили к вершинам власти в советское время. Большая группа „новых русских“ очень быстро заняла ключевые посты в государстве. Естественно, они не могли претендовать на высшие должности в военно-промышленномкомплексе — знаний не хватало, но и там для утверждения новой власти требовались перемены. Одной из первых жертв этого произвола и стал академик Харитон.

<tbody> </tbody>




В разные годы во ВНИИЭФе были созданы уникальные физические установки, оснащенные самыми совершенными методиками и средствами измерения: быстрый импульсный графитовый реактор (БИГР) — 1; линейный импульсный ускоритель (ЛИУ-10) — 2; рентгеновская импульсная установка (РИУС 3В) — 3; физический котел на быстрых нейтронах(ФКБН-2М) — 4; оборудование для работы с радиоактивными изотопами в боксах — 5; лазерная установка „Луч“ — 6; лазерная установка „Искра-5“ — 7 и другие.

К его многочисленным званиям прибавилось ещё одно — „Почётный научный руководитель“. И хотя мало что изменилось в жизни Юлия Борисовича — он по-прежнемув восемь утра отправлялся на работу и уезжал домой позже всех, — в табели о рангах его положение стало другим. Наметили официальное мероприятие — торжественные проводы в „Почётные“. На этот день назначили открытие Музея ядерного оружия, где были выставлены образцы атомных и водородных бомб, которые создавались под руководством академика Харитона. Однако на торжества не могли приехать ни министр Минатома, ни министр обороны. Так и откладывалось это событие день ото дня.

Ну а мы, журналисты, хорошо знавшие Юлия Борисовича и бывавшие в „Арзамасе-16“, решили всё-таки устроить праздник, порадовать и самого Харитона, и его соратников, и друзей. Настояли на открытии музея. Об этом событии сообщили все средства массовой информации. Однако „в тени“ осталось главное — встреча в Доме учёных„Арзамаса-16“, где собрались Юлий Борисович и его соратники. Разговор получился интересный, волнующий. Он продолжался и за ужином, который затянулся до полуночи. Академик Харитон был с нами до конца, даже выпил несколько рюмок. Потом он сказал мне: „Это был один из прекрасных дней моей жизни“. Юлию Борисовичу было тогда 88 лет.

Записи той встречи в Доме учёных у меня сохранились. Из многочасовой пленки я выбрал фрагменты, которые, как мне кажется, дают представление о роли академика Ю.Б. Харитона в Атомном проекте и в жизни нашей страны в ХХ веке.

Что такое „школа Харитона“? В чем её особенности? Об этом размышляли соратники Юлия Борисовича.

Академик Юрий Трутнев:

— Для меня это в первую очередь — школа жизни. Вся она, сознательная и творческая, прошла под руководством и влиянием Юлия Борисовича. Он — великий учитель, потому что не признавал кривды, только правда, всегда и во всём! И, прежде всего, учил собственным примером, своим стилем руководства. Им создано множество направлений в современной науке. И именно они, а не только ядерные заряды, определяют лицо „Арзамаса-16“.

Главный конструктор Георгий Дмитриев:

— Главная черта характера Харитона, которая меня поражает, его доступность и открытость. В 1956 году я приехал сюда, на „Объект“, молодым специалистом и за первые полгода не менее десяти раз побывал в кабинете Юлия Борисовича. Дистанция между ним и мной была огромная, но тем не менее её совершенно не чувствовалось. Кстати, и сейчас любой сотрудник центра может к нему обратиться, и он никогда не откажет во встрече. Мне кажется, эта черта присуща далеко не всем руководителям, тем более такого ранга, как Харитон. Когда мы говорим о „школе Харитона“, то прежде всего должны назвать её демократичность, в ней не существует границы, которую определяют звания и награды, её творческий дух ломает все барьеры, а потому каждый из нас ощущает себя свободным человеком.

Мне приходилось много раз бывать на полигонах. Естественно, там мы встречались и работали вместе с Юлием Борисовичем. Я сразу же обратил внимание на то, что для него нет мелочей — он требует скрупулёзности в работе и, прежде всего, показывает пример своим собственным отношением к делу… Его потрясающая работоспособность сначала удивляла, а затем воспринималась всеми как норма жизни. И мы перенимали её. Оказалось, что иначе и нельзя! Так что умением работать мы обязаны именно Харитону.

Главный конструктор Станислав Воронин:

— Я приехал сюда в 1954-м и буквально через три недели начальник отдела взял меня с собой на совещание к Харитону. Я должен был докладывать результаты своей работы. Рассказал о том, что сделал и что задумал на ближайшее будущее. Меня поразило, что Харитон понял меня буквально с полуслова и тут же предложил свой вариант решения. Уже тогда я понял, насколько неординарен наш руководитель. Общение с ним каждый раз давало новый импульс работе, я это почувствовал на первой же встрече. Творческие импульсы необычайно стимулируют работу, они заставляют постоянно думать, что в конструкторской деятельности совершенно необходимо. Точно так же, как и в научной…

Харитон детально вникает в любую проблему и не оставляет ни одного вопроса не понятым до конца. Он никогда не откладывает выяснение загадки на будущее, а предпочитает вносить ясность сразу же. Поэтому с Харитоном, с одной стороны, работать просто, а с другой — необычайно трудно…

Директор Федерального ядерного центра Владимир Белугин:

— Создание ядерного и водородного оружия — это комплекс сложнейших технологических процессов, требующих знания всех разделов физики. Благодаря „школе Харитона“ эта сложнейшая наука, не говоря уже о технике, достигла в Федеральном ядерном центре высочайшего уровня. Чтобы этого добиться, потребовалось несколько десятилетий невероятных усилий, прежде всего от Харитона. Он очень скрупулёзно и последовательно отбирал специалистов, воспитывал их.

С Юлием Борисовичем мы познакомились в 1959 году. Конечно, и до этого были контакты — ведь в те годы „сессии“, то есть испытания оружия, проводились интенсивно, а следовательно, я часто с ним встречался. Но 1959-йстал для меня особенным годом. Возникла идея „спрятать“ ядерный взрыв в герметичную полость. Потребовалась большая работа газодинамиков, теоретиков, механиков. Харитон собирал нас первые три месяца каждый день, разбирался в самых мельчайших деталях. Ему не только было интересно, но и необычайно важно познать все нюансы нового дела. И это была для нас, инженеров и конструкторов, великая школа.

Главный конструктор Самвел Кочарянц:

— В 1947 году я приехал сюда и впервые встретился с Юлием Борисовичем. До этого работал в Энергетическом институте, ничего о ядерном оружии не знал и потому сразу же признался ему, что со мной произошла ошибка и я не могу не сказать об этом. Харитон улыбнулся, а потом заметил: „Для каждого найдётся нужное дело, занимайтесь автоматикой, с которой вы хорошо знакомы“. Я предложил ряд принципиальных схем, в частности так называемую „двухканальную систему“. И что характерно, Харитон мгновенно оценил её достоинства, мне даже показалось, что он хорошо знает нашу область. Лишь позже я понял: он доверяет специалистам, полагается на их квалификацию, и это во многом определило общий успех. Харитон всегда был творческим партнёром, а потому мы так успешно решали сложнейшие проблемы как на стадии разработки „изделий“, так и в процессе их испытаний.

Академик генерал Евгений Негин:

— Многие, с кем мы работали, считали Оппенгеймера выдающимся организатором и учёным, и у нас был распространён лозунг: „Перехаритонить Оппенгеймера“. В конце концов мы это сделали!

Я хочу отметить: человек никогда не бывает один. В любых обстоятельствах. У Юлия Борисовича были выдающиеся помощники. Я не могу не вспомнить Зернова, Музрукова, Рябева, его ближайших соратников — Зельдовича, Франк-Каменецкого, Сахарова, Щёлкина и многих других. В целом „школа Харитона“, бесспорно, явление уникальное. Думаю, она единственная не только у нас, но и за рубежом. Ведь мало кто может сказать, что справился с огромным коллективом и решил глобальную задачу. А Харитон это сделал!

Академик Александр Павловский:

— Хочу ещё раз напомнить принцип Харитона: „Знать в десять раз больше!“ Это не просто красивое выражение — это реальность. Именно благодаря такому принципу тот научный коллектив, который сложился в „Арзамасе-16“,не замкнулся на решении узких проблем. Такая идеология создала предпосылки для реализации в наши дни тех идей и научных направлений, которые были начаты давно. Результаты нашей работы не только в прошлом, мы будем ощущать их и в ближайшие годы…

<tbody> </tbody>

Улица академика Харитона в Сарове.

… Разговор затянулся. Пожалуй, труднее всего было самому Юлию Борисовичу: он не привык, чтобы о нём там много и так долго говорили. Несколько раз он пытался остановить течение беседы, направить её в иное русло, но я, как хозяин вечера, не давал ему слова. И лишь в заключение наконец-то дошла очередь до главного виновника торжества.

— Сегодня я попал в довольно трудное положение, — признался Юлий Борисович. — Я не представлял себе характер разговора, и то, что все говорили обо мне, а не о деле, несколько обескуражило… Я не могу не признаться, что происходит преувеличение моих заслуг, но главное в том, что нам удалось организовать очень хорошую коллективную работу. В действительности та проблема, над которой мы все работали, — создание ядерного и термоядерного оружия — связана с очень многими разделами физики, и то, что удалось достичь взаимного понимания людей, работающих в разных отраслях, необычайно важно. Коллективная работа была абсолютно необходима, в то же время появлялись отдельные изобретения, принадлежавшие конкретным людям. К сожалению, в ряде случаев мы забывали об их авторстве, и через много лет я чувствую, что не выполнил своего долга в том отношении, что многие изобретения, многие идеи остались безымянными. И я чувствую свою вину, потому что слишком поздно обратил на это внимание…

Юлий Борисович Харитон даже в этот праздничный день был верен себе — он размышлял о том, что нужно обязательно сделать в ближайшее время. В оставшиеся ему четыре года жизни он пытался воссоздать истинную историю атомной эпопеи.

Наука и жизнь

Источник: wsyachina.narod.ru
Загружается, подождите ...
{{ rating.votes_against }} {{ rating.rating }} {{ rating.votes_for }}

Комментировать

осталось 1800 символов
Свернуть комментарии

Все комментарии (1)

×
Заявите о себе всем пользователям Макспарка!

Заказав эту услугу, Вас смогут все увидеть в блоке "Макспаркеры рекомендуют" - тем самым Вы быстро найдете новых друзей, единомышленников, читателей, партнеров.

Оплата данного размещения производится при помощи Ставок. Каждая купленная ставка позволяет на 1 час разместить рекламу в специальном блоке в правой колонке. В блок попадают три объявления с наибольшим количеством неизрасходованных ставок. По истечении периода в 1 час показа объявления, у него списывается 1 ставка.

Сейчас для мгновенного попадания в этот блок нужно купить 1 ставку.

Цена 10.00 MP
Цена 40.00 MP
Цена 70.00 MP
Цена 120.00 MP
Оплата

К оплате 10.00 MP. У вас на счете 0 MP. Пополнить счет

Войти как пользователь
email
{{ err }}
Password
{{ err }}
captcha
{{ err }}
Обычная pегистрация

Зарегистрированы в Newsland или Maxpark? Войти

email
{{ errors.email_error }}
password
{{ errors.password_error }}
password
{{ errors.confirm_password_error }}
{{ errors.first_name_error }}
{{ errors.last_name_error }}
{{ errors.sex_error }}
{{ errors.birth_date_error }}
{{ errors.agree_to_terms_error }}
Восстановление пароля
email
{{ errors.email }}
Восстановление пароля
Выбор аккаунта

Указанные регистрационные данные повторяются на сайтах Newsland.com и Maxpark.com