Войти в аккаунт
Хотите наслаждаться полной версией, а также получить неограниченный доступ ко всем материалам?
Заявка на добавление в друзья

ВОСПОМИНАНИЯ НЕМЕЦКОГО СОЛДАТА ГЕЛЬМУТА ПАБСТА О ВОЙНЕ НА ВОСТОЧНОМ ФРОНТЕ. ОКОНЧАНИЕ.

1069 8 9

Глава 13.

Остров на ладони Бога

 

Между апрелем и июлем воцарилось временное затишье. Русские, наступление которых остановилось, ожидали, что немцы первыми двинутся в летнее наступление. Однако немцам понадобилось три месяца для того, чтобы собрать необходимые резервы.

С фон Рюле я был в пути холодным майским утром. Когда мы спустились под уклон, леса и деревни, которые были нашими ориентирами, исчезли, чтобы появиться вновь за гребнем холма, когда лошади оказались на противоположном его склоне. Затем вновь появилось ощущение широты. Мы всегда в центре этого необъятного ландшафта. Седло скрипит, чувствуешь тепло лошади между ногами, глаза блуждают бесцельно.

Через час пути мы увидим церковь, купол которой оканчивается круглой маковкой, возвышаясь надо всем подворьем. Так было в Сысоеве, когда-то загородном поместье одного из русских князей, позднее поместье двоюродного дедушки моего спутника. Некоторые стойла все еще стояли. Штукатурка крошилась со стен, но они были массивными и широкими и сложены из камня – свидетели былого процветания. Ничего не было сделано с тех пор. Возведение уродливого бетонного сарая было все, что сделала для модернизации подворья совхозная администрация. Потом на все это обрушилась война.

Но что за поместье тут было когда-то. Развалины двух дюжин крупных зданий, не считая деревянных домов, были разбросаны на площади в сто двадцать акров. Между конюшнями и сельскохозяйственными постройками дорога вела вверх к дому, который стоял на южном конце владения в парке. Это было одноэтажное здание. Даже сегодня остатки величественных стен образуют полукруг вокруг лужайки с аллеей из молодых лип. Прямо перед ней стоял гостевой дом. К востоку узкая улица вилась между маленькими домами к церкви, которая относилась к владению. Она стояла на краю территории, так что не открывался вид вдаль и человек находил покой в определенности и укрытии.

В свой первый визит фон Р. уже нашел старика, который помнил его двоюродного дедушку: «Ах, старое время, господин!» Босоногие дети приветствовали нас, девочки смеялись, мужчины отрывались от своей работы. «Здравствуйте», – говорили старики. Молодые улыбались нам и говорили: «Доброе утро».

Мы в восторге ехали через парк, по главной аллее, ведущей от дома к Днепровской равнине. Старые деревья обрамляли ее, образуя темный туннель, который открылся только далеко внизу на залитых солнцем полях. Справа и слева ягодные кустарники и лужайки проглядывали между деревьями, в окружении потрепанных непогодой дубов, елей, лип и сосен. Воздух двигался нежными волнами, жужжали насекомые, а птицы порхали, оживленно щебеча. Сладкий горошек, лютики, крапива и ветреницы цвели вдоль петляющих троп. Воздух был неподвижен. Комары пищали вокруг в чаще. И все же среди всей пышной растительности чувствовалась хозяйская рука человека, который когда-то был тут владельцем.

И снова мы стоим на высоком холме, головы лошадей покоятся на наших плечах, пока мы наблюдаем, как облака проплывают над залитым солнцем деревенским ландшафтом. Будет ли так, что Бог вернет нам землю с тем, чтобы мы снова могли на ней работать?

Какими же насыщенными были эти дни! Вчера с короткими перерывами я был верхом на коне с половины второго до половины десятого вечера. Сначала оказался в эшелоне, чтобы присмотреть за лошадьми и проверить, как идет работа. Затем в районе номер 2 – посмотреть, готов ли салат к нарезке и как будет распределена редиска. Мне нужно было также организовать раздачу салата сегодня и проследить, получают ли гражданские лица компенсацию продовольствием, как я велел. Наконец, мне нужно было поговорить там со своим человеком об очень трудной проблеме в его личной жизни. Я вернулся сюда, чтобы дать оценку результатам своего визита, и полчаса провел за чашкой кофе с Ветом.

Затем я ездил с одним из наших начальников, теологом, в полевое кино. Это была прогулка пешком и езда верхом, ходьба и опять езда верхом. За десять минут до начала сеанса я соскочил с запаренной лошади и поздоровался за руку с Гейни Штойбингом, занявшим для нас места. Изба была переполнена до отказа. Через две минуты возле меня сел генерал. Меня приветствовали мои ребята-сорванцы. Я дал им возможность пройти; они прошагали семь километров и, следуя моему совету, проскользнули без билетов. Обратно с урчащим животом: ходьба, рысь, галоп: не упади, маленькая лошадка! Опустились сумерки, подозрительная возня, оборванный телефонный провод. Мы все время перемещались взад-вперед по местности. Треск, грохот – «бум»! Противотанковое орудие. Пулеметы – музыка линии фронта; орудия в ночи – притихшие нахохлившиеся животные, часовые, стоящие во весь рост, подпирая светлое небо. Мы скакали дальше – по проселочной дороге, потом мост. Врен навострил уши, мы были уже у конюшни. Прибежал мой ординарец, распознал стук копыт моего коня в ночи.

Это было зимой 1941 года. Капитан Г. ехал впереди батареи. Было очень холодно. Он вошел в дом, чтобы обогреться. «Холодно», – сказал он, потирая руки. «Можете говорить по-немецки», – ответила женщина, вышедшая к нему из темной комнаты. Они начали разговаривать. Она сказала, что пять лет работала в поместье в Гольштейне. «Но как вы можете жить здесь с одной кроватью, тремя кастрюлями, парой вилок и ножом, теперь, когда вы знаете, как живут в Германии?» – «Все-таки живем», – отвечала женщина…

На днях мы были в помещении для постоя. «Ольга, хочешь посмотреть фотографии? Иди сюда, я покажу тебе несколько снимков!» – сказал мой спутник. Ольга тут же подошла. Она хотела больше узнать об этой возбуждающей любопытство Германии, о которой она так много слышала. «Смотри, это моя дочь, ей теперь уже семь месяцев», – объяснял мой спутник. «Хорошо», – сказала Ольга, ее женская любовь к детям на мгновение заставила ее оттаять. «Но это не тот же ребенок, – вдруг сказала она, взяв другой снимок. – Этот – гораздо больше, чем первый».

«Но, Ольга, – сказал мой товарищ, – второй снимок сделан с более близкого расстояния. Разве ты этого не видишь?»

Она посмотрела на него с сомнением, немного качая головой и вновь внимательно изучая фото. «Это твоя жена? Милая, – сказала критически. – А тут не она», – заметила, взяв следующую фотографию. «Почему это?» – «Нет, – засмеялась Ольга, – вы пытаетесь меня разыграть. На этой фотографии у нее совершенно другая сумочка. Видите, вы ошиблись».

Она с сомнением слушала его объяснения. Не могла этому поверить. Мы задумчиво посмотрели на девушку. Затем оглянулись вокруг, осмотрев избу, эту комнату русской крестьянки, которая когда-то была темной и затхлой, а теперь, благодаря немецким солдатам, превратилась в чистое помещение. И мы знали, что нам все еще предстоял длинный путь.

Мы были в эшелоне, инспектируя экипировку. Командир батареи проверял наемников. «Где твой китель, Алексей?» – «У портного, господин». – «Ступай и принеси его». Алексей молодцевато развернулся и исчез как молния. Он вернулся через секунду, щелкнул каблуками и задержал дыхание. Оно не выдавало того, что перед этим он мчался изо всех сил. Алексей – полный энтузиазма солдат. Он пришил кокарду на свою пилотку; его честь была бы глубоко задета, если бы мы заставили ее снять. Он носит свою форму в своей собственной манере, но носит с гордостью ребенка. Он носит брючный пояс и сдвинул вниз верх голенища своих сапог так, что кожа лежала гармошкой вокруг его лодыжек. Шпоры он носит высоко, в казацкой манере. Отговорить его от этого трудно. Даже плохо подогнанный китель и брюки не могут скрыть гибкости его стана. Он не прост. Когда вернулся после принятия присяги, то сказал: «Я не останусь надолго с батареей, я собираюсь к Власову. Вот увидите, я там буду».

Еще через две деревни мы встретили Григория. Ему было четырнадцать лет. Его подобрали во время скитаний во главе двух женщин с двумя детьми. Он пришел в штаб командира батареи так, будто мы были его старыми друзьями. «Куда вы идете?» – «Домой, господин, в Никитино». Он снял картуз, обнажив копну белокурых волос. Ясные глаза смеялись на чистом мальчишечьем лице. «Докьюменти?» – «Вот». Он положил бумаги и отступил назад, в настороженном и напряженном ожидании, пока мы рассматривали их. Вот он, все довольно верно: «Григорий Б. и мать Люба Б., дочь Мария; Валя С. с ребенком следуют из больницы в Смоленске в Никитино».

Григорий стоял впереди, другие позади него. «Спокойно, мать!» – сказал он, когда женщина за его спиной порывалась выйти вперед. Он не обернулся, а просто сделал нетерпеливый знак рукой. Глаза матери выражали большое чувство гордости за своего сына. «В порядке?» – спросил он. И это звучало так, что иначе и быть не могло. «В порядке, Григорий, – кивнул офицер. – Сигарету?»

Затем напряженность на мгновение спала с его лица, глаза оживились, и он перегнулся через плечи офицеров, чтобы взять огоньку у командира батареи. Он отступил назад и затянулся сигаретой, как человек, умирающий от жажды. Затем начал говорить. Его ответы следовали быстро, и на вопросы личного характера, которые мы задавали, он отвечал откровенно.

Затем он сказал: «Ну!» – и дотронулся до своего картуза, полный достоинства от доверительного разговора как мужчина с мужчиной, и вышел из комнаты, чтобы занять предназначенное для него помещение. Выглядело забавно и по-мальчишески выражение, которое приобрело его лицо. Но Григорий, как мужчина, уже отправил женщин вперед. Вспомнив о своих обязанностях, он вернулся: не найдется ли у нас немного картошки для них? Да, он может взять немного. Как насчет хлеба? С этим не так просто, сказали ему.

Он не выражал недовольства, как иногда делают в этой стране; не рассказывал нам длинной истории об их страданиях. Он просто посмотрел на нас и сказал: «Двести граммов!»

Двести граммов; это означало: хозяин, вы ведь знаете, что нам нечего есть, не так ли? Я знаю, идет война, но не прошу много для пяти человек. Мы привыкли к трудной жизни. Не наша вина, что нам нечего есть.

Стоит ли говорить, что он получил свой хлеб – и что командир батареи отрезал его, взяв из своего пайка?

 

 

* * *

 

Не могу не вспомнить, как часто в первое лето войны мы встречали чистосердечное гостеприимство у русских крестьян, как даже без просьб они выставляли перед нами свое скромное угощение, потому что мы пришли к ним уставшими и изнемогающими от жажды и жгучего солнца. Вспоминаю многочисленные случаи, когда на скромное дружелюбие отвечали молчаливой преданностью. Я вновь увидел на изможденном лице женщины слезы, выражавшие всю тяжесть ее страдания, когда дал ее ребенку конфету. Я чувствовал на своих волосах старческую руку бабушки, когда она принимала меня, первого ужасного солдата, с многочисленными поклонами и старомодным целованием руки.

Как же переполнялось радостью ее сердце оттого, что мне нравилась ее еда и я сказал ей, что было очень вкусно. И опять же, я вспоминаю человека, который так гордился, что принимает нас, в тот день, когда мы сильно отстали от своей батареи с нашими изможденными лошадьми и укрылись от грозы в деревне в стороне от главной дороги. Он присмотрел за лошадьми и распределил нас на обед в лучшие семьи деревни – все потому, что однажды ему довелось провести четыре года в качестве военнопленного в Германии. Он рассказывал нам о своей молодости. «В Сибири, – говорил он, – крестьяне оставляют свои дома незапертыми, даже если они работают в поле, а на столе всегда есть хлеб и соль для любого, кто следует мимо. Вечером на подоконнике всегда лежит еда для беглых каторжников, возвращающихся домой». Он пил и пел заунывные песни; все эти люди тоскуют по дому.

Нужно наблюдать за ними таким образом в течение часа, чтобы узнать, на какое уважение и на какую преданность они способны, и почувствовать ту душевную простоту, от которой исходят все их действия.

Они помогают так естественно и преданно, что не прекращаешь удивляться. Пожилая женщина сама добровольно берется помыть котелки. Старику с курчавыми волосами и всклокоченной бородой достаточно лишь слова, чтобы он сходил за водой; он приносит ее в невероятно большом количестве. Он делает все, что нам нужно, и с извиняющейся улыбкой останавливается, чтобы согреть озябшие руки, смахивая в печку крупные сосульки со своей бороды. «Извините меня, господин, я стар». – Он печально улыбается. Они убирают снег, рубят дрова, чистят картошку, втыкают ветки по обеим сторонам тропинок. Все идет гладко и само собой.

На батарее у нас несколько пленных, которые присматривают за лошадьми и помогают при полевой кухне. Они носят белые нарукавные повязки и имеют удостоверения личности. Кажется, им и в голову не приходит, что может быть по-иному. Старик сидит позади меня в углу и с чувством благодарности курит самокрутку из газеты и табака от наших окурков. Они сидят позади нас и едят ложками свой суп, которым мы, по их понятиям, пренебрегаем. И они не видят в этом ничего предосудительного. Никаких угрюмых взглядов, ни малейшего антагонизма. «Спасибо, пан». Они говорят это за любую сделанную для них мелочь. Счастливые глаза детей и низкий поклон за малейший подарок: германский солдат – хорошо.

Мы сжигаем их дома, мы уводим у них последнюю корову из сарая и забираем последнюю картошку из погребов. Мы снимаем с них валенки, нередко на них кричат и с ними грубо обращаются. Однако они всегда собирают свои узлы и уходят с нами, из Калинина и из всех деревень вдоль дороги. Мы выделяем особую команду, чтобы увести их в тыл. Все, что угодно, только бы не быть на другой стороне! Что за раскольничество, что за контраст! Что должны были пережить эти люди! Какой же должна быть миссия по возвращению им порядка и мира, обеспечению их работой и хлебом!

Быстро пролетели дни без большого напряжения. Но многое происходит внутри нас, и я лишь желаю, чтобы мне хватило времени обо всем этом написать. Однако я в полном порядке: здоровье у меня – лучше не бывает.

Наш огород превосходен. Салат-латук еще немного голубоватый, потому что ночи – холодные. Но все подрастает, разве что несколько медленно, а пока у нас есть прекрасный вид шпината из крапивы. Мне следовало бы написать диссертацию по огородничеству. Но ведь так много всего, что ожидает, чтобы о нем написали, а время поделено на огромное число маленьких отрезков.

Вечер, закончился еще один день маленьких радостей и забот, если считать маленькой радостью чувство, что вкладываешь всего себя в то, чтобы вести за собой людей. Это задача, требующая постоянной готовности, доброты, крепкой хватки и интуитивного ощущения самого важного. Какая смесь мудрости и твердости необходима для того, чтобы командовать в третий год войны! Но и что за профессия! Она наполняет меня счастьем от ощущения того, что я могу столько сил отдать на благо, что люди приходят ко мне с доверием. Их лица просветляются, когда они видят меня, и они оживляются и чувствуют себя уверенней, когда я прохожу мимо со словами приветствия. Нужно найти подходящее слово в данный момент. Как же ты права, мама. Когда я все это записываю, я вспоминаю, что это как раз то, о чем ты сама говорила.

Воскресенье. В последние три дня я временно командовал штабом батареи. Рано утром я ехал верхом вдоль телефонной линии связи к 12-й, чтобы «принять ванну». У меня было вполне достаточно времени для этого у траншеи, где Врен три раза вставал на дыбки на своих задних ногах, прежде чем перескочить через нее, дрожа и тяжело дыша. Впервые мы боролись друг с другом четверть часа, прежде чем он сдался. Оба мы потом были насквозь мокрые.

Едва успели покинуть артиллерийскую позицию, когда она была подвергнута интенсивному обстрелу тяжелыми орудиями противника. Куски и комья земли падали в воду справа и слева от брода, где мы нашли укрытие. Когда я отпустил поводья во время перерыва в обстреле, конь поднялся по склону и перемахнул через траншею без колебаний.

Позднее я прошел по землянкам и встретил унтер-офицера Карла, который два дня назад вернулся в часть с задания, потребовавшего его отсутствия в течение почти года. Карл – высокий белокурый парень, который может служить примером хорошего товарища и хорошего солдата. «Ну что, хорошо вернуться в старую компанию?» – спросил я его. «Господин, – сказал он, подыскивая подходящие слова, – когда вернулся, то заметил это сразу, и ребята так же говорят: тут теперь совершенно другая атмосфера».

Разве не стоит вести такую жизнь, как эта? Мои дни так насыщены, что кажется, что они надвигаются друг на друга. Мой отпуск уже давно позади, и, хотя иногда меня гложет тоска, я скоро это преодолею. Каждый день мы заново ощущаем, что это лето для нас подарок. Мы живем сегодняшним днем.

Я лежал на склоне у землянки. Середина дня. Одеяло подо мной стало горячим. Не было ни ветерка. Насекомые, поблескивая хитином, носились в воздухе. Они издавали нежные жужжащие звуки, подобно органу. Мои мысли уносились в волнах светлого пурпура, и мечты подняли свои красные паруса.

Не знаю, как долго я там лежал, когда телефонная трубка соскочила с аппарата и ударила меня по плечу. Я вскочил, шатаясь в полудреме. Что это было? Было ли это черно-белое козлиное лицо Пана, нависшее надо мной со злобным оскалом? Он был недвижим, уставившись на меня своими желтыми глазами и насмешливо улыбаясь, окруженный покачивающейся травой, а ветер развевал его редкую бороду.

Бог-козел Пан, ты ставишь на карту этот дальний Восток? Но затем подал голос телефон и я осознал, что это был всего лишь наш маленький козел. Он запрыгал и поскакал прочь за своим приемным отцом, пока его тонкое блеяние не смолкло в полуденном зное. Я проследил за ним взглядом, улыбаясь, и снял трубку. «…Привет, Свирель». – «Это Лютня?» – «Готовьтесь к бою!» И свирель бога-козла заглушило «пение» наших больших пушек.

Я брел по жаре к нашему огороду. Он разбит среди диких лугов, как остров на ладони Господа Бога. Я чувствовал прикосновение земли своими босыми ногами. Странно, что можно устраивать огороды здесь, на линии фронта, и мы этому благодарны. Лица людей расслаблены и умиротворенны, когда они наклоняются над растениями. Нам всегда недоставало в нашем рационе салата и овощей, и было делом холодного расчета засадить овсом и картофелем сто двадцать акров земли в районе развертывания эшелона.

Но радость от работы очевидна, и у многих из нас были дополнительные семена, присланные из дома. Вечерами обитатели нашей землянки стояли вокруг своей маленькой цветочной клумбы и, прикрываясь грубоватой иронией, открывали друг другу потайные дверцы своих сердец. Для чего еще они сеяли цветы? Любо-дорого смотреть, как они следят за тем, как прибавляют в росте подсолнухи, резеда, настурции, астры и скромные ноготки. Я знаю, что об этом уже говорилось, но безмятежность растений для человека имеет значение больше, чем когда-либо, в такое время, когда нарушен священный порядок вещей.

В обычные времена я бы пришел с букетом свежих цветов. Жаль, что не могу этого сделать. Не могу и бродить по этим полям, составляя самый великолепный букет, но зато я могу принести собственноручно выращенные цветы, нежные маки, которые утром раскрывают свои лепестки – красные, желтые и фиолетовые. Если бы я только мог привезти их вам! Вы знаете, как дома я набирал их, растущих в изобилии, и дарил всем, кто делил со мной эту радость.

По вечерам, когда растениям нужна вода, мы идем к небольшому ручейку с кувшинами и ведрами и поливаем их через жестянки с продырявленным дном. Низина наполняется смехом мужчин, выливающих воду друг другу на голову. В неподвижном воздухе комары в кустах исполняют свой танец за тонкой дымкой. Но они нам не слишком докучают, потому что постоянно дует ветерок, и ни одна фальшивая нота не нарушает этой великой симфонии воды и солнечного света, аромата трав и теплых ночей и этого мира, который воцарился над нашим сектором, как купол колокола.

Я был в лагере в лесу, когда получил свою почту, и у меня не было времени прочитать ее. Когда наконец удалось это сделать, мы успели проделать большой путь; и Врен и я спешили к дому. Поводья лежали на его шее, время от времени я отмахивался от комаров. Дорога образовывала черную полосу сквозь мокрую траву, протянувшуюся на земле по правую и по левую стороны – зеленого, желтого и фиолетового цветов со светлыми вкраплениями колокольчиков и лютиков. Но когда я отложил лист бумаги, уже виднелись только красные метелки и щавель в лучах заходящего солнца, как бесчисленные маленькие сердечки.

Я пришпорил Врена.

 

Глава 14.

На столбовой дороге

 

В последнее время линия фронта противника оставалась практически неизменной. То же самое можно сказать в отношении его артиллерийских позиций, которые примерно равны нашим. Танки появлялись редко. Это самый спокойный сектор из всех, которые у нас только были. Но все равно активно действуют разведывательные отряды противника. В течение июня мы отогнали тридцать шесть из них, а 24 июня отбили атаку силой батальона к югу от Пышиенки, когда он потерял двести сорок из трехсот шестидесяти человек.

1 июля вражеский дозор из тридцати – сорока человек просочился сквозь позиции пехоты у выдвинутого аванпоста 12-й батареи. Атака была неожиданной и последовала после совсем короткой артподготовки, которую вели минометы и легкие орудия. Это было в 4.30. Пехота сделала временный отход от пункта проникновения. Линия передового наблюдения была нарушена, и наблюдателю пришлось бежать в штаб роты, чтобы вызвать огонь на позиции пехоты. Дозор противника привел в замешательство связистов в блиндаже, где они пытались установить связь. Телефон был расстрелян вдребезги, и противник захватил его с собой. Радиооператору удалось спрятаться, но разведчики захватили радиостанцию и карту артиллерийского наблюдателя. Они также утащили с собой тело одного из наших мертвых пехотинцев. Они оставили одного из своих собственных убитых. Мы потратили восемьдесят семь снарядов, отбивая атаку. В траншее и перед проволокой заграждения в этот вечер насчитали двадцать восемь убитых со стороны противника.

Пожалуй, было бы принятием желаемого за действительное, если бы мы вообразили, что нас оставят в покое этим летом. Конечно, мы ошибались. И снова мы идем к тому, чтобы все подверглось коренному изменению. Не то чтобы мы этого избегали! У нас все еще есть скрытые силы, ускоряющие наше движение и придающие твердость нашим голосам, когда мы чувствуем опасность.

Впереди у нас лето и третья зима. Они не хотят примириться с мыслью о том, что им придется продолжать служить без отпуска. Сам я стою в стороне с легкой улыбкой и наблюдаю за ходом событий. Все идет по плану – плану, сотканному судьбой. Мы лишь только винтики. Век переживает свою болезнь. Поживем – увидим, хватит ли у него сил преодолеть хаос. Я сохраняю спокойствие – спокойствие, при котором не пытаешься бороться с ходом событий, а проходишь через них как бы трансформируясь, в результате чего ничто не меняется в нашем характере, за исключением того, что мы глубже постигаем себя.

Я не озабочен относительно себя самого, выпавшая на нашу долю жизнь проста, и всегда у тебя есть каждодневные обязанности. Меня только печалит, что вы будете испытывать боль, я боюсь, что вы можете устать и потерять душевный покой. Я не устал. Черных моментов немного, и они случаются редко. Дивизия также не устала. Некоторые думают, что она измотана, но солдаты движимы только надеждой, надеждой и мечтой о доме. Они будут разочарованы. Дивизия измотана не более, чем любая другая. Нам не будет подмоги, я в этом уверен. Но лето будет более легким, и еще раз это будут цветы и травы вместо жары и пыли. Как очень удачно сказал Йо: «Некоторые видят изморозь, бледную луну и, может быть, кота, крадущегося в темноте; другие видят только мороз в кустах. В этом нет особой заслуги, это образ жизни. Нас просто сделали такими».

Это придает много сил. Я рад этому, Йо.

Немцы развернули наступление на Южный сектор 5 июля семнадцатью бронетанковыми дивизиями – все, что удалось собрать[1]. Русские, однако, ожидали за обширными минными полями, а их главные силы были оттянуты за линию фронта. В течение семи дней немцы подготавливали отход. Почти сразу же русские развернули контрнаступление, и к концу месяца оно охватило и Центральный сектор. В связи с этим дивизия Пабста, которая, судя по всему, находилась в резерве в районе Смоленска, спешно была переименована в Юго-Восточную и брошена на помощь, чтобы сдержать натиск русских, перерезавших коммуникации немцев за Орлом. Это предприятие имело некоторый успех, но Орел пришлось оставить 5 августа. Последовавший отход поначалу был неспешным, но приобрел беспорядочный характер, когда немцев стали донимать атаки с воздуха, партизаны и прорывавшиеся группы пехотинцев. Эти события умчали Пабста назад через Брянск, через Десну на северо-запад к автомагистрали Москва – Минск. Там, в оставшемся загадкой и не описанном им бою, он встретил свою смерть, которая так часто занимала его ум.

В 7.30 мы оставили Гридино и двинулись к «автостраде». Небо было в сплошной облачности, видимость плохой, и нас тихо поливал дождь. Мы в последний раз бросили взгляд на наши огороды и дружелюбные холмы, прежде чем наши транспортные средства изменили курс. Лошади неизменно шли впереди. Их бока округлились, и они лоснились после долгого отдыха. Мы двигались быстро. В 13.00 достигли Ярцева и остановились среди развалин больших зданий. Мы стояли на краю границы травяного покрова у жалкой дороги, обращенной к сохранившемуся основанию гипсового памятника, реликвии пролетарской культуры. Шел пар над полевой кухней. В 15.00 мы начали посадку на поезд. Наклонная платформа была достаточно широка для того, чтобы на ней поместились все машины боевого эшелона. Все проходило быстро. Вскоре все транспортные средства были закреплены деревянными крепителями и прикручены проволокой. Лошади были на своих платформах, по колено в сене. Между машинами возводились бивуаки, потому что места в сене возле лошадей для всех не хватало.

Северинов, русский наемник, пришел, чтобы попрощаться (по-видимому, санитар – не из тех, кто принимал присягу в качестве бойца). Переменчивая фортуна в перипетиях войны сделала его бездомным. Несколько недель он служил в части, а теперь хотел остаться со своей семьей, которая нашла работу в Ярцеве. К нам он пришел с тяжелым сердцем, молчаливый и замкнутый, и мне пришло в голову, что он, должно быть, носит на душе тяжелый груз печальных воспоминаний. Он нашел в нас некую опору. Теперь, когда он стоял передо мной, его длинная костлявая рука еще раз пожала мою. В этом его пожатии было все, что он хотел бы выразить словами.

И все-таки он должен был что-то сказать, даже рискуя быть понятым мной лишь наполовину. Он произнес нечто вроде небольшой речи, при этом его рука слегка подрагивала, не желая отпускать мою, и все время он смотрел мне прямо в глаза. Его кадык поднимался и опускался в тощем горле, и, хотя я почти не понимал ни слова, я воспринимал смысл. И хорошо, что было именно так.

 

 

* * *

 

В 21.00 мы начали движение. Полчаса спустя я завалился спать и впервые проснулся как раз перед полуночью.

Когда мы остановились в Р., я хорошо выспался с 4.00 до 6.00. Я умылся под струей воды из пожарного крана. По железному мосту, который пересекал дорогу, шли девушки с цветами в руках. Далее вдоль линии обороны были сторожевые посты за толстым частоколом в стиле краснокожих индейцев. Лесополоса по обеим сторонам дороги была вырублена, чтобы обеспечить поле обзора. Обгорелые ржавые останки хороших вагонов, пущенных под откос. Под прикрытием зенитных орудий многочисленные грузовые составы с боеприпасами и продовольствием катились на фронт. Порожние поезда двигались обратно. Где-то пять молотилок стояли, будто забытые на запасном пути.

В восемь часов я увидел первые подсолнухи в Д. Они росли в огороде. Пейзаж открылся широкой панорамой, мы находились на пути к Б. У асе давно местность здесь была лишена лесов или других ориентиров. Степь уходила в бесконечность. Холмы мягко сглажены, как волны на поверхности моря в штиль. Время от времени попадались группы берез с печально висящими веточками, словно тонкий платок на плечах старой женщины. И в селениях деревья стояли небольшими кучками.

Деревни были разбросаны вокруг как попало, как будто их строители не вполне представляли, где же конец этой бесконечной страны. Район был разделен на зеленые и желтые полосы, и дома казались даже ниже среди картофельных грядок и колышущихся колосьев. Продуваемые ветрами, потрепанные непогодой, с провисшей соломенной крышей, они являют собой жалкое и плачевное зрелище в унылом свете дня.

Более крупные деревни, в которых стояло по несколько фабричных зданий, выглядели даже еще более безнадежными. Но были отдельные места, где потоки воды разрезали земляной пласт и образовывалась равнина – и даже очень небольшие потоки разрезали поразительно широкие пласты. Здесь можно неожиданно выйти на крутой склон с деревнями и кучками деревьев, и это придавало пейзажу более веселый вид.

Мы долгое время шли по этой стране, и паши лица вытянулись. Нехватка дров затрудняет ведение войны. Но к концу дня мы снова повеселели. Были леса, пусть даже леса на болоте. Мы удовлетворенно болтали ногами в открытых дверях товарных вагонов. В конце концов, у нас не будет недостатка в лесе для строительства блиндажей и при устройстве артиллерийских позиций: Россия опять была в полном порядке. На станциях, как всегда, оборванные, босоногие дети попрошайничали: «Пан, дайте хлеба!» По странному контрасту, боевая техника последней модели катилась по дороге позади них. Огромные промышленные предприятия выросли вдруг среди лесов, и, даже если только высокие трубы стояли среди сгоревших сараев и груд камней, напряжение между двумя мирами было слишком очевидно – незамечаемая разница между башнями с балконами, подобными ласточкиным гнездам, и бедными соломенными лачугами крестьян. Но какое дело было нам до этого? Мы вели войну. В ближайшие недели у нас не будет времени на то, чтобы забивать голову подобными мыслями. Бутылка пошла по кругу. Н. высунулся из окна, его профиль выделялся на вечернем небе. Обветренная кожа плотно облегала его прекрасно скроенный череп. Это делало его похожим на скелет, на маску с выражением напряженной решимости.

 

 

* * *

 

Мы почти весь день провели в ожидании за пределами Б., высокие здания которого высятся над речными берегами. До наступления темноты мы музицировали на скрипке, кларнете, аккордеоне и на моей гитаре. Потом мы лежали в соломе, лишь просыпаясь и вновь засыпая с движением поезда.

В 4.00 мы достигли своего места назначения. Это было 31 июля. Мы посмотрели на запущенную станцию, единственной отличительной особенностью которой была наклонная платформа для погрузки боевой техники. Из леса появилась колонна повозок – одно транспортное средство за другим, лошади шли быстрой рысью и все время на одном расстоянии друг от друга. Они исчезли за следующим поворотом, как призраки из другого мира.

Мы разгрузили повозки и проследовали в деревню, где отдыхали до 7.30. Потом совершали длительный марш. Взору открылся ландшафт, более богатый и более обширный, чем показался вначале. Вет скакал рядом со мной и сказал, что это напоминает ему Украину.

Далеко впереди мы слышали глухой гул фронта, мощный и грозный, как в лучшие времена. Мы двигались с большими промежутками между транспортными средствами по жаре близкого дня. Все казалось таким знакомым: пот и песок, короткие передышки и озабоченность по поводу лошадей, жажда и остановки для приема пищи на обочине дороги. Эскадрильи истребителей с ревом пролетели мимо в голубом небе по направлению к противнику, а впереди в лесу виднелись темные клубы дыма от разрывов. Гроза разразилась с грохотом, но атмосфера оставалась гнетущей. Жара повисла над созревающими полями на обширной благодатной сельской местности. Везущие повозки лошади тяжело дышали, их грудь покрылась пеной от напряжения.

Большую часть времени я скакал впереди, следуя знакам, которые отмечали наш путь. Они вели нас вдоль «автострады» и далее через грунтовые дороги, пока в конце второй половины дня мы не достигли заброшенной деревни. Она лежала на краю заболоченных лесов. Знаков больше не было, и мы остановились, не зная, как долго нам тут оставаться. Мы с сомнением смотрели на небо, рассредоточили и замаскировали транспортные средства и уводили лошадей, когда появились «ратае». Они вышли со стороны солнца и заявили о себе. Наши пулеметы ответили. Затем они ушли. Нам не было причинено никакого вреда. Но позади нас, на западе, были дым и огонь, а в километре впереди наш командир батареи застрял со своей машиной в болоте. Они разнесли батарею в клочья.

Мы провели там ночь, но ночь была коротка. В 2.30 опять были на марше, двигаясь назад по той же дороге, по которой пришли, потому что непосредственно впереди не было прохода. Нам потребовался целый день пути, чтобы достичь места, находящегося в семи километрах, если лететь, как вороны, по прямой, и завершили свой путь на плацдарме, который наши войска отбили за день до этого.

Ситуация во многом была неясной. Я уже заметил по пути, что было не так много отрядов снабжения, которые обычно находишь за основным фронтом. За заболоченными лесами, вдоль которых мы двигались, была только жидкая линия обороны, состоящая в основном из опорных пунктов, за которые обе стороны сражались с переменным успехом. Между ними были промежутки в несколько километров. Наши войска только еще подходили. Противник перерезал линию коммуникации с жизненно важным шоссе, но наша контратака была уже на подходе. Нам приходилось заделывать брешь. Мы быстро вышли на позицию, не тратя много времени на подготовку. Только выставили часовых и смотрели в оба.

Вечером я вышел из леса по узкой тропинке, чтобы посмотреть на маленькую деревню, находящуюся непосредственно по соседству с нами, в ней были только мирные жители. Мне докладывали, что в ней еще много молодых мужчин, что казалось довольно подозрительным из-за большой опасности, которую представляли собой партизаны. Это была идеальная местность для них.

Тропа вела через отдельные участки болотистой почвы. Приходилось быстро перепрыгивать через стволы упавших деревьев. Неожиданно выходишь из чащи и оказываешься перед деревней. Она окружена желтыми посевами пшеницы, блестящего ячменя и темно-зелеными картофельными полями – просто как остров среди лесов.

На юго-востоке местность круто обрывалась к болотистой низменности с низкорослыми кустарниками, протянувшейся до русла реки, вдоль которой шла линия фронта. Тут не было видно никого. За рекой начинался лес, который доставил нам столько неприятностей из-за своей огромной протяженности и густого подлеска. Когда смотришь на карту, видишь только небольшие, далеко друг от друга разбросанные деревеньки, сосредоточенные на задней стороне вытянутых пологих холмов. Мы долго смотрели на местность и согласились с тем, что противнику трудно будет прорваться сюда.

Когда повернули по направлению к деревне с ее обитателями, большинство из которых жили в землянках, мы увидели обычное пространство вытоптанной земли перед каждым домом. Оно было чисто подметено, и вокруг полукругом стояли снопы. В центре одного такого пространства старик веял пшеницу. Он подбрасывал зерна широкой лопатой, ветер выдувал мякину, и золотые зерна падали на землю. «Много, много хлеба», – говорил он. Чувствовалось, что щедрость земли отражалась в словах и в жестах его и окружающих его людей.

На ступеньке лестницы сидела молодая девушка и смотрела на меня. На ней было светлое платье, глаза у нее были ясные и умные, и она мне показалась привлекательнее любой другой девушки, которую я видел вот уже в течение долгого времени. Но я отбросил эту мысль в тот же момент, как она мне пришла в голову, потому что не могу позволить себе думать об этом. Ко мне легкой походкой направились молодые люди, которые и были целью моего визита. Они прищурясь смотрели на меня. Но, присмотревшись, я увидел, что они просто выглядели более зловеще, чем были на самом деле, и доверие возросло с первой сигаретой.

Я думал, нужно ли было запирать их на ночь; не годилось, если бы они перешли к неприятелю. Но это было слишком хлопотно – не мог же я держать под наблюдением пол-России. В конце концов я решил направить своих помощников в качестве пропагандистов. Присутствие девушек уже сделало их беспокойными. Люди здесь с более живым характером, чем те, что были в районе Смоленска; они веселее и открытее. Уже ощущается влияние юга. Некоторые женщины более солидного возраста все еще носили нечто вроде национального костюма. На них были белые головные платки, повязанные как на монахинях, с цветной лентой вокруг лба. На кофтах, на линии шеи, – узкая расшитая кайма, а рукава крепятся к плечам цветной лентой шириной в три дюйма. Они носят белую ткань, обвязанную вокруг икр крестообразно при помощи черных лент. Внизу виднеются их босые ноги.

Почти все мужчины носят бороды. Их головы покрывают неухоженные волосы, часто также побелевшие. Сгорбившись на своих повозках с низкорослыми лошадьми, оборванные и босые, сидящие так низко, что их ноги почти касаются земли, они выглядят как гномы. С ворчанием и Щелканьем кнута они погоняют своих крепких лошадок, этих измученных существ, которыми управляют при помощи веревки, повязанной вокруг морды. Даже дети обращаются с ними так будто скакать рысью – их нормальное состояние.

Я видел старика, который правил своей лошадью, лежа на животе на погруженной на телегу ржи, его глаза озорно блестели на заросшем дикой бородой лице. Я видел еще одного, который носил фельдфебельские усы, кончики которых всегда подкручивал вверх. Он сказал мне, что был в плену в Майнце во время Великой (Первой мировой) войны. Я стоял посреди деревни, раздавая конфеты детям. Я уже хотел дать еще одну одному мальчику, но он отказался, сказав, что у него уже есть одна, и отступил назад, улыбаясь. Две конфеты, подумать только, это слишком много. Это будет большой наглостью и бесчестно по отношению к дружелюбному иностранцу. Это правда.

В пять часов должна была начаться атака дороги, ведущей в К. До этого времени не было никакого отдыха. Телефон не умолкал все время. Ребята проложили много километров провода, но они были на ногах всю ночь из-за постоянных обрывов линий связи.

Линейный обход в лесах составлял определенную трудность; попадание в предел досягаемости слишком дотошного часового в состоянии повышенной бдительности представляло значительную опасность. Коммуникации на огромных расстояниях в секторе оставляли желать лучшего. Половина разговора, как всегда, была излишней. Лейтенант фон Рюле кричал и выходил из себя и несколько раз был на грани того, чтобы разбить телефон. Время от времени командир батареи рычал, как медведь, поранивший лапу. Мы очень устали после марша и дел в течение дня, но, как ни старались, не могли уснуть.

Как только стало светать, полог палатки откинули, и в нее устремился холодный утренний воздух. На этот раз я стоял сзади с врачом, в то время как другие ушли на артиллерийские позиции.

Атака началась одновременно с севера и юга. Ее цель состояла в том, чтобы ликвидировать брешь почти в два километра, включая мост, затем отодвинуть фронт настолько далеко на восток, чтобы обезопасить линию коммуникации вдоль дороги. С нашей стороны при выдвижении с севера медленно велось наступление на оказывающего сопротивление противника на правом фланге. Наши потери были большими. Вражеские снайперы, некоторые с пулеметами, засели на деревьях в ожидании прохождения нашей пехоты, а затем открыли огонь с тыла. Тактика противника оказалась энергичной и гибкой. Было невозможно развернуть артиллерию в заболоченных лесах, по он восполнил этот недостаток, широко используя минометы.

У моста он окопался, грамотно расположив и хорошо замаскировав оборонительные позиции, на которых среди прочего были установлены шестнадцать огнеметов. Здесь мы потеряли своего командира батареи. Его место занял командир легких батарей. После артиллерийской подготовки из его орудий он собрал пехоту. В то же время другой командир батальона организовал другие части, которые были рассеяны в результате тяжелых потерь и гибели их офицеров.

Итак, атака была возобновлена. По своей собственной инициативе командир другой легкой батареи прорвался с юга вместе со связистами и несколькими пехотинцами. Он перебрался через мост и захватил к северо-востоку от него позиции противника в рукопашном бою. В то же время паше левое крыло пробилось через заболоченный лес с севера и прорвалось на позиции противника совершенно неожиданно для него. Таким образом, произошло соединение. В ходе операции был взят Т., на восточной стороне дороги. Часть потеряла двух офицеров и трех солдат. Те из раненых, кто мог идти, остались с нами.

Наши потери и потери пехоты, особенно среди старых и опытных солдат, указывали на трудность и специфичность операции.

Около полудня меня вызвали в оперативный штаб. Мы перевели его в другое место, в Р., который все еще подвергался беспрерывному обстрелу, в том числе изредка – артиллерийскому. Мы закопали свои палатки, и весь участвующий в бою эшелон выдвинулся вперед. К вечеру стало спокойно. Появился сержант-казначей и увез первую почту. Мы сели снаружи палатки и распили бутылку вина. Это было натуральное рейнское «Мозельвейн», и в тишине сумерек все было окутано атмосферой мира.

После того как брешь была закрыта и опасность прорыва к Бр. была устранена, постепенно в полку были восстановлены коммуникации. Поступили новости с батареи номер 12 в десяти километрах к югу. Мейснера, одного из наших самых старых товарищей, тоже зацепило. Франц и я сказали с усмешкой, что нам двоим уже давно пора, и, поскольку два дня назад был день рождения Франца, я достал бутылку, которую припас по такому случаю.

Вскоре после полудня мы получили донесение, в котором нам рекомендовали не продолжать закрепление. Дивизия двигается дальше на юг по шоссе. Мы не жалеем. Нам не терпится поменять это место пребывания, которое довольно недружелюбно, на более лучшее. С обеих сторон наблюдается необыкновенная активность в воздухе. В течение ночи противник совершал массированный авианалет на Бр. или О. Там стоял сильный грохот, а воздух над нами был наполнен тарахтением медленных самолетов на тяжелом топливе, которые пехота называет «кофемолки» или «швейные машины».

Телефонисты ушли в 3.00. В пять часов прибыли артиллерийский эшелон и лошади. Едва мы только выехали на дорогу, как последовала первая атака истребителей. Она была нешуточной, и такие налеты продолжались весь день. Истребители вольготно летали взад-вперед над дорогой целыми эскадрильями и даже в большем количестве. На каждой из сторон раздавался ужасный грохот, и наши истребители вносили в это свой весомый вклад. Но для людей на дороге в этом мало было утешения. Нужно ли говорить, что мы замаскировали подводы и даже лошадей. Они выглядели как хижины из листьев в движении. Мы без потерь добрались до конца, но 2-я потеряла двух лошадей и четырех человек ранеными. Новая позиция была жалкой лесной полосой. Мы только что оборудовали новые позиции, значительное их количество, а один отряд потратил два часа, обустраивая их на один километр в длину по болоту, когда прибыли новые распоряжения.

Теперь мы располагаемся в непосредственной близости от полка, недалеко от дороги. Пыль, поднятая от движения по дороге, густыми клубами идет на нас. Телефонисты сидят с высунутыми языками. Они смотрят на меня из-под тяжелых, как у датских догов, век. Этот палящий зной кого хочешь вымотает. Ситуация в воздухе не улучшилась. Главная линия фронта, от этого факта не уйдешь. А здесь мы даже не на одном из самых критических участков. К востоку от нас, где фронт делает дугу к О., слышен его уже более серьезный гул. Чем меньше сказано о южной части города, тем лучше.

Фронт перемещается, даже наша собственная позиция непостоянна. Судьба решит, кто будет погребен в этом конфликте.

За ночь дивизия заняла еще один сектор полка еще дальше вправо. Неприятель отступил в отдельных местах. Мое отделение разведки вскарабкалось на высокую ель, чтобы помочь обеспечить временную систему светового обозначения целей. Сообщили, что на правом фланге прорвались две вражеские части, каждая из которых численностью в сто пятьдесят человек. Некоторые из них были уничтожены, по большая часть ушла в леса для усиления партизан. Два кавалерийских эскадрона появились у нас в тылу и пытаются установить контакт с противником через нашу линию фронта.

Обычно партизаны не атакуют боевые части, но мы должны принять меры предосторожности. Конечно, мы устраиваем облавы на партизан и дозоры регулярно выставляются в тылу наших боевых эшелонов, но что толку? Обливаясь потом и донимаемые комарами, наши с боем пробиваются через густой подлесок, они хлюпают болотами и тянутся по тропам в зеленом полумраке лесов. Они выглядят экзотично с пулеметами на плече и пулеметными лентами вокруг шеи, но они немногого достигли. В лесах они даже не сравнятся с русскими. Прошлой ночью два типа их кавалерийского эскадрона промчались по большаку мимо вагона с боеприпасами 11-й батареи. Прежде чем наши парни проснулись и осознали, что происходит, они уже исчезли.

В ранние часы этого утра и до середины дня был слышен сильный шум боя к юго-востоку, где фронт отступает.

Стало спокойнее. Идет подготовка к смене позиции. День ото дня голубое небо заполняют истребители. Штурмовики со сверкающими красными звездами с ревом проносятся над верхушками деревьев, как будто хотят подстричь их своими голубыми фюзеляжами. Мы стреляем так быстро, как только можем, но негодяи хорошо вооружены и защищены. Этим вечером самолеты на тяжелом топливе час за часом совершали регулярные рейсы в тыловой район. Выглядело так, будто они открыли официальный воздушный коридор. Поскольку они не сбрасывали много бомб, то, вероятно, совершали масштабные транспортные рейсы.

10 августа 1943 года. В течение нескольких появившихся у меня пауз я пытаюсь упорядочить эти написанные мной страницы с середины июля и до настоящего времени. Иногда я встаю и прогуливаюсь к Врену, который остается дальше в лесу, точнее в подлеске. Он поворачивает свою красивую голову, заглядывает в мой карман и осуждающе толкает меня мордой, если ничего там не находит.

Вчера вечером опять была необычная активность в воздухе. Проходил час за часом, но с той разницей, что на этот раз иван разбрасывал вокруг бомбы. Мы не могли даже зажечь сигарету. Большая часть бомб плюхалась в болото, но это выглядело так, будто напряжение вслед за воем в воздухе не спадало.

Вчера вечером было попадание в передок 11-й батареи. У них был тяжело ранен один человек. В 19.30 они перебрались на лучшую позицию. В 22.00 нами получен приказ о смене позиции утром. Мы следуем по дороге с 6.00.

Мы без передышек катимся по большому шоссе в направлении к К. Повозки следуют с интервалами в сто метров. Из них торчат ветки, и даже головы лошадей украшены зеленью, которая покачивается в такт их шагов. Самолеты все время над нами – как наши, так и вражеские. Шум их машин нарастает и затихает, изменяясь от высокого тона до низкого, когда они кружат друг за другом или пытаются увернуться от выстрелов зенитной артиллерии. Звук повышается до высокого, угрожающего визга, когда они пикируют на дорогу. Дым от бомб смешивается с грибовидными клубами дыма от наших снарядов, которые пролетают над тыльной стороной леса и над городскими кварталами. По всему горизонту поднимаются молчаливые темные языки пламени. Перед нами картина обожженной земли.

В 14.30 мы сделали первый привал. Это было к западу от К., в небольшом лесочке. Полосы укрытий с каждой стороны дороги образовывали один большой временный военный лагерь. Лошади со вздутыми животами лежали скрючившись у обочины дороги. Те, которые еще были живы, шарахались в ужасе.

На трудных участках дороги возникали обычные заторы. Лошади выбивались из сил, когда тянули перегруженные повозки через убийственные пески, через глубокие прогалы в трясине болот и по разбитым бревенчатым дорогам.

Один раз длинные колонны встали. Когда я наконец пробился в головную часть колонны, то увидел там несчастную крестьянскую подводу, застрявшую в грязи. Она, конечно, была перегружена. Бедная лошадь стояла, тяжело дыша, с раздувающимися боками, по ее брюху катился пот. «Конь капут», – причитала женщина, держа пучок травы перед его носом. Тогда даже я пришел в бешенство.

Когда наши собственные возницы подошли к трудному участку, они сели на лошадь без седла. Удар кнутом по заду лошадям в упряжке, несколько ободряющих слов, и лошади вытягивают. Это все проделано спокойно, в отличие от шума и криков в походных колоннах с лошадьми. Русские бьют своих лошадей, чтобы поднять; и они совершенно не имеют понятия, как обращаться с нашими более рослыми лошадьми.

В 19.30 мы повернули в лесистую местность для ночного отдыха. Она открылась перед нами через несколько сот метров, и мы обнаружили себя на краю лиственного леса, похожего на лесопарк, чьи древние деревья затеняли заросший луг. Небольшой крутой склон вел к чистому потоку. Сумерки опустились мягко и медленно, и на горизонте синева смешалась с красным огнем. Мы отбросили одежду и погрузились в теплую воду, в то время как первые звезды поднялись над нами. После всего этого шума, пыли и жары этот час стал необыкновенно чудесным.

 

Глава 15.

Старый лес

 

В пять часов мы снова отправились в путь. Это была плохая дорога. Песок местами был таким зыбким, что пришлось делать бревенчатые настилы. Мы проходили между елей у железной дороги, ведущей в Б. На пути были две открытые долины, по которым нам нужно было пройти на некоторых отрезках марша. Здесь дорога, которая в других местах была широкой, сужалась до размеров проселочной. Повозки устремились вниз по склону и скопились перед тесниной. Они стояли так, что их колеса образовывали угол с поверхностью бревенчатой дороги, что грозило падением под тяжестью груза. С дикими криками возниц тяжело нагруженные повозки стукнулись и соскользнули через рытвины и фашины, уложенные в самых опасных местах. Грязь брызгами взлетала вверх, лошади тяжело дышали.

Поглядев некоторое время на все происходящее, мы начали действовать. На ближайшем холме были развалины деревни. Потребовалось всего пятнадцать минут, чтобы сходить туда и принести первую охапку бревен. Бревно за бревном – очень скоро у нас была твердая поверхность. Взялись за ступицы, хорошенько толкнули, и первая повозка снова была в пути. Постепенно затор рассосался, и повозки пришли в движение. Мы перешли через мост, который уже висел, шатаясь на своих опорах. Затем мы оказались на новой линии обороны. Она была на западной стороне речной долины – бастион из бревен и земли значительно выше человеческого роста. Перед ним уже орудовали команды, устанавливающие проволочные заграждения, и на переднем плане было уничтожено все, чем бы в качестве прикрытия мог воспользоваться противник.

В Б. мы свернули к северо-западу. Мы прошли через ворота разрушенной электростанции, которая когда-то была связана с большим промышленным предприятием. Затем мы проехали через мост шлюза с большим резервуаром и снова исчезли в лесах. Кабель высокого напряжения тянулся по столбам через просеку к каким-то другим заводам, прятавшимся далеко в пустынной местности.

И снова мы воевали с очередным болотом и песками. Бревенчатая дорога тянулась через зеленые лужи стоячей воды, где корпи деревьев поднимались, словно в изобилии выросшие мосты и острова. Иногда коварное болото скрывалось под предательским ковром красивого зеленого мха. Никто, кроме беглеца или преступника, не прошел бы тут. Деревья лежали там где они сломались от бури или от старости. Под крышей из густой листвы стояла абсолютная тишина зловоние лениво висело в неподвижном воздухе, в котором только слышалось гудение комаров Появилось открытое пространство, перед взором предстала деревня, появились дозорные передового охранения.

В старом лесу, в котором мы расположились постоянным лагерем, нас совершенно не видно. С его пихтами и елями, березами и буками лес протянулся через дюны и туманные низины. Далеко внизу стояли молодые деревья, рвущиеся к свету из-за стволов вековых деревьев, там зеленый полумрак, золотисто-изумрудный свет, играющий над папоротниками, над мохом и травой. Иногда это выглядит так, будто двигаешься под стеклом или на глубине освещенного солнцем водоема. Наши тяжелые ботинки бесшумно проваливаются в мягкую почву.

Среди мха блестят, словно гладко отполированные, листья кустиков голубики и гладкие красные ягоды клюквы. Тут настоящий грибной рай. Не знаю всех их названий и видов, но я нашел желтые шарики с точками чернильного цвета, которые всегда скрывались под покровом мха. Среди нас есть знаток, который настаивает на том, что это трюфели. Трюфели мы ели на юге Франции, где солнце раскаляло степы дома и в наших комнатах были полы из красного кафеля.

Наш продотряд нанес второй визит в район, уцелевший в нынешнем сражении. Война проходилась по нему несколько раз, его не миновали как бои с участием регулярных войск, так и бандитские налеты. Уцелело немного деревянных домов. Теперь дымок вьется из последних развалин. Там в течение одного лета земля заросла травой. После двух летних периодов с трудом находишь тропу, разве что там и сям ветхий, потрепанный непогодой забор с серебряной белизны столбами, отделяющий огород, выглядит иначе. Мосты быстро гниют, тропы зарастают, дикая морковь и люпины, марь и полынь заполонили все. Скоро там останутся только тропы дровосеков в лесной глуши.

Отряд вернулся с тремя тяжелогружеными подводами. Они привезли большие сухие картофелины с песчинками на тонкой кожуре, капусту, свеклу, морковь, тыкву и лук. На полевой кухне висит солидный окорок конины. Меж деревьями гуляют три коровы, и молоко для воскресного пудинга плещется в ведрах.

Говорили, что там был заброшенный дом лесника. Мы ехали по узким песчаным тропам через блестящее болото, по утопающим в солнце просекам. Над нами ветер гулял по верхушкам деревьев, но там внизу был лишь скрип кожи, дыхание лошадей да стук их копыт по мягкой земле.

Когда мы спешились и привязали их, тишина была полной. Во мху было изобилие желтых лисичек; они росли под молодым ельником и в ямах, оставшихся от вырванных с корнем деревьев. Сумка на моем седле быстро стала полной. Мы ехали через дикий подлесок, где было почти темно. Толстые водоросли торчали из луж, ветки хлестали по лицу, и деревья нависали над тропой. Иногда нам приходилось припадать к холкам лошадей. Однажды мы встретили одинокого верхового гонца. А больше за четыре часа не встретили никого.

Дом лесника стоял на маленькой просеке. Ветер дул через открытые двери и выбитые окна. Ракитник кивал из-за забора – последний отголосок жилья. Когда-то некоторые поля вклинивались в окружающие леса, но они давно заросли травой. Заборы завалились. Клопы в большой комнате давно подохли от голода и высохли в щелях коричневой крыши. Моя нога провалилась в сгнившем, покрытом мхом полу порога. Однако было кое-что, что можно было там взять: крепкие доски от пола амбара, доски фасада чердака, двери и скамьи. Ради этого стоило отправлять подводу.

Самолеты опять были над нами всю ночь. Бомбили Б. К утру пошел дождь. С ним пришел холодный, ненастный день. Дождь – не подарок, если стоишь в лагере. Мы притащили из деревни крышу и закрепили ее между деревьев. Даже пара поползней, свившая гнездо поблизости, не так оживленно порхала с дерева на дерево, и их пересвист слабо доносился до нас сквозь дождь. Лишь однажды солнце отразилось на каплях дождя, висевших на ветках, а потом дым костров был голубым и прозрачным. Нам было холодно.

Вечером самолет свалился с неба, по крутой кривой, все быстрее и быстрее со страшным пламенем и жутким ревом моторов. Представление внезапно прекратилось. Шум резко оборвался, и было красное зарево. Ночной истребитель пел свою серебряную песню над темным лесом. Но при этом они появились над нами вновь позднее, и земля дрожала час за часом.

22 августа 1943 года. Вчерашняя ночь, когда мокрая крыша палатки блестела в молочном свете, когда в темноте после дождя едва можно было различить человека напротив и ничего не было слышно, кроме голоса из репродуктора, гремящего над ухом, я почувствовал на некоторое время, будто я вышел из себя и был совершенно один.

В своей усталости я чувствовал, что мною овладела меланхолия, которая охватывает нас, когда мы видим приближение неизбежного. Потеряв всякую надежду, я ощущал, что во мне остается та последняя твердость, подобная стальному стержню энергии, который я считаю одним из величайших даров человека.

Позднее самолет сделал круг над нашими головами, принося с собой что-то новое в области пропаганды. К нашему великому изумлению, он потчевал нас музыкой и речью. Музыка была невыносима, слова невнятны. Но чужая интонация и несдерживаемая ненависть в словах были очевидны. Казалось даже естественным, что самолет в финале откроет огонь из пулеметов; это возвращает ситуацию на фундамент ясных и честных отношений.

В 7.00 восемьдесят вражеских бомбардировщиков пролетали над нами в направлении Б. Они появлялись на фоне утреннего неба, эскадрилья за эскадрильей, в четком построении. Это было впечатляющее зрелище, и мы замерли в ожидании. Мы не были разочарованы.

В 7.15 с наблюдательного пункта сообщили, что шесть из них стреляют уже в течение девяноста секунд. Рев моторов и трескотня пулеметов продолжались почти час. У нас больше не было времени их слушать. Но впоследствии сорок пять неприятельских машин оказались на земле. В восемь часов наблюдатели 11-й батареи подверглись интенсивному обстрелу тяжелой артиллерии, выпустившей двадцать снарядов, которые накрыли блокгауз у железной дороги. Два из них попали в наблюдательную башню. Эффект был почти нулевым. Наблюдение продолжалось. Во второй половины дня на 10-й батарее один человек был убит шальным снарядом. Шум боя особенно громок на нашем левом фланге. Легкая батарея была снята с этого рубежа и направлена на правый, потому что мы ожидаем мощной атаки на юге Следуем докладам корректировщиков, как температурному графику. Вечером мы перебрались в новый блиндаж и впервые за несколько недель могли снять одежду.

Когда наши лошади вернулись прошлой ночью с пастбища, с ними пришла черная корова. Она была доверчива и ласкова, и мы ее очень холили. Когда я в сумерках пошел в конюшню, наши возницы находились в засаде. Я некоторое время стоял, прислонившись к дереву, мой взгляд блуждал по их лицам. Они все повернулись в мою сторону, и дьявольское искушение повисло над нами. Я предоставил им свободу действий, и они незамедлительно приступили к работе.

Скоро корова висела на перекрещенных бревнах далеко в подлеске. Мы тогда не знали, что она принадлежала 3-й батарее. Но мы узнали об этом в ту ночь, потому что появились команды поисковиков. Прочесали наш лагерь вдоль и поперек, а сегодня они вооруженные прискакали на лошадях и с собаками. Они стояли у полевой кухни, настороженные и подозрительные. Сидели там до вечера с усталыми глазами и изможденными лицами. Но к тому времени они уже уверились в пашей честности, несмотря на то что лейтенант Р. говорил им: «Посмотрите хорошенько вокруг старого штаба моей батареи – они в этом деле мастера!»

Но они не могли с нами сравниться. Когда с подозрениями прибыл фельдфебель, я выстроил возниц и сказал им, что каждый, кто увидит корову, принадлежащую 3-й батарее, должен ее поймать и известить об этом ее личный состав, как положено друзьям. Это было последней каплей, и возницы думали, что их хватит удар. Это была живописная картина. Когда я дал команду разойтись, они стремглав бросились прочь, в поисках укромного местечка, чтобы выплеснуть сдерживаемый смех. Ну что мы были за паршивцы! Но зато у нас был вермишелевый суп, в котором на поверхности плавал чудесный желтый жир.

Вчера прибыл посыльный от лейтенанта Р., просившего у нас пару кружек молока. Мы были рады поделиться с ним во имя старой дружбы. Этим утром он прибыл, и мы пригласили его на обед. У нас как раз был очень хороший гуляш, и в большом количестве. Ближе к вечеру мы пили с ним кофе. Он был обаятельным. А мы пришли к заключению, что мы низкие, черные души, подлость которых беспредельна. Мы обещали угощать его молоком, когда только он пожелает, но не могли открыться в своем преступлении.

Мы опять ехали к дому лесника. Моя сильная лошадь неслась как дьявол. Ветви, задевавшие наши лица, отяжелели от блестящих капель дождя. Под йогами лежали первые красные листья. Трава была желтой, а поля приобрели серый оттенок. Вот и это лето близится к концу.

Неделю назад мы начали строить оборонительную артиллерийскую позицию, обустроенную как вторая запасная. Тем временем нас посетил кое-кто из начальства. Офицер снабжения нарисовал очень мрачную картину сложившейся ситуации со снабжением на предстоящую зиму. Но она была таковой уже так много лет, что не могла нас больше расстроить. В заключение он сказал, что предполагается послать в тыл еще одну команду за сеном, с тем чтобы мы, по крайней мере, могли сохранить немного сырого фуража. Мы поклялись это делать. На предыдущей позиции мы собрали горы сырого фуража. Неделю за неделей усталые команды собирали в стога сено на днепровских лугах. Эта работа отвлекает не только команды снабжения, но и работоспособных солдат из действующих частей.

Но ничего не можем с этим поделать. Дополнительные потребности части и трудности со снабжением слишком велики. Мы обязаны жить за счет земли. Вчера утром полк направил в тыл команду по сбору лошадей. Наша батарея выделила сержанта и еще пять человек на грузовике. Каждому выдали по девяносто боевых патронов и дали указания отбирать у партизан их лошадей. Хорошенькое дело, не так ли?

Здесь мы находимся на части Восточного фронта, который раньше был самой «партизанской территорией», за исключением болот в Рокитне и других прелестных окрестностей, о которых я мог бы рассказать поразительные истории. Партизанские действия являются запрещенным способом ведения войны. Наша борьба с ними выходит за рамки любой военной конвенции. На наших санитарных поездах приходится закрашивать красные кресты, потому что их присутствие делает их объектом наиболее яростных атак.

Сегодня в 16.00 мы стояли вокруг стола с горестными лицами. Затем я прошел мимо людей, начавших рыть наш последний блиндаж. Они сидели на краю ямы, положив подбородки на руки, держащие лопаты. Я изобразил перед ними красноречивый жест, означавший «бросай работу». Они встали, посмеиваясь и пожимая плечами. «Мы столько обмозговывали, – говорили они, – но какого черта…» – и пошли к своим землянкам. Да, только так, – пусть хоть что-то, но замечательное. Если смотришь на черные стороны, этого достаточно, чтобы разбить свое сердце. Если реагируешь конструктивным образом, как подобает солдату, это делает тебя больным. Это – трата энергии и доброй воли, трата этого поразительного неутомимого духа войска, который даже теперь, после четырех лет войны, может еще удивлять и даже вызывать благоговение. Это трата, за которую многим следует крепко дать по ушам. Мы не только уже завершили строительство всех наших летних конюшен, но и построили подземные убежища для шестидесяти пяти лошадей.

И что говорят люди? Они говорят – и можно судить, насколько это свидетельствует об их полном доверии, – что это, вероятно, делается для того, чтобы дать нам время вернуться и построить позиции для зимы; что это действительно довольно мудрый шаг, потому что – это ведь правда, не так ли? – вокруг совсем нет русских… их не может быть…

 

Глава 16

Мы живем по тревоге

 

«Этим утром я обнаружил первые кусочки льда в лейках». Помню, как писал это же предложение год назад. Сегодня я повторяю его – а сегодня этот повтор кажется пугающим. Первые признаки надвигающейся зимы всегда появляются слишком рано. Это только подчеркивает монотонность того, что происходит, и в этом свете все вещи, красоту которых я старался передать, блекнут. Не возвращаются ли события, происходящие с нами в России, все время к одному и тому же акту? Когда я закрываю глаза, то даже смена декораций представляется незначительной. Зрелища, которые заставляли нас удивляться, редко были привлекательными. В этой стране нет красоты, нет ничего такого, что могло бы нас тронуть или поднять у нас настроение, как это было в других странах, красоты которых нас волновали. Несмотря на все перемены, наша жизнь здесь так однообразна, что она отмеривается быстро. Может быть, именно по этой причине на этом фоне человеческая душа предстает как что-то уникальное.

Я же думаю об этом без горечи – потому что это не вызывает у тебя горечи, – я сижу в мягком кресле, вытянув ноги. Фактически я не сижу, я лежу в нем, так же как я когда-то лежал в наших больших креслах дома.

Я совершенно уверен, что так не «делают» ни офицер, ни самый младший из лейтенантов. Даже если командир батареи не заметил этого сразу, он должен почувствовать подсознательно. Нужно только преодолеть тонкий слой для того, чтобы проникнуть в его сознание. Но я не собираюсь менять своего положения. Более важно видеть, как свет падает через янтарного цвета ром в бутылке, более важно выскользнуть на мгновение из своей формы и не чувствовать больше на своих ногах ботинок. Что может быть важнее?

9 сентября 1943 года. Я сижу над этими страницами много дней. Я написал очень много, и это дает мне пищу для размышлений. Любопытно, что пропаганда играет злые шутки с людьми, она основательно опутывает человека. Разум нации представляется похожим на фотопластинку, которая может быть проявлена по чьей-то прихоти.

Доставка нашей почты расстроилась не из-за великих событий на войне, по из-за их отсутствия. Это звучит парадоксально, но это верно. Все потому, что на самом деле мы уже больше не должны бы быть здесь. Действия отработаны в совершенстве. При первых признаках тревоги ребята на базе дают сигнал к обычному спешному отходу на новую позицию. А теперь вон они где, далеко от нас. Тем временем стало ясно, что спешки не было, и мы использовали имевшееся в нашем распоряжении время. Мы снимались медленно и все время находили работу, которую можно было сделать тщательно. Эскадроны уничтожения приступили к работе. На мгновение мы в состоянии приостановленной активности.

Я тоже отправил большое количество повозок в тыл, а с ними и основной багаж. Ход эпидемии среди лошадей непредсказуем, а мне нельзя остаться без средств передвижения. Но больше ничего не происходит. Мы живем по тревоге и наслаждаемся миром столько, сколько можем. День ото дня солнце светит все слабее сквозь деревья. Оно уже больше не дает почти никакого тепла. Это как медный отблеск, падающий на мох и молодые ели. Лучи света между деревьями уже больше не слепят глаза.

В восемь часов мы поднесли факелы к нашим землянкам. Пламя вырывалось из дверей и оконных проемов, и дым висел стеной среди высоких деревьев. Мы сожгли все до последней доски.

Затем мы шли маршем. На перекрестке у Крючека мы сделали остановку на обед. Дрезина совершала свою последнюю неспешную поездку по рельсам на запад. На ней сидели два человека и сбрасывали взрывчатку по два заряда за раз на длину огнепроводного шнура. Два сапера бежали сзади, устанавливая взрывчатку под путями и вставляя взрыватели. Как же они, дьяволы, бежали и как эффектно тонкие белые струи пламени вырывались из земли! Груды железа со свистом разлетались вокруг, и горький пороховой дым проплывал над нашими головами. Дорога за железной дорогой после этого была закрыта на час.

Но это была только часть произведенных разрушений, смехотворно ничтожная часть. Все трубы водоснабжения, все узкие проходы были заминированы. На сотни метров через лес на деревьях были закреплены «красные заряды» так, чтобы их можно было перебросить через главную дорогу с наименьшей затратой времени. Деревни были подожжены, они горели с невероятной силой. Жар мешал нашему продвижению. Мы проскочили галопом, закрывая лица от дождя искр. Повозкам пришлось ехать в обход. Клубы дыма скрывали нас от вражеских самолетов, а шум взрывов вокруг был как при большом сражении.

На окраинах Брянска дым смешался с желтой пылью дороги, накрывая нас двойным покровом. Солнце стало красным задолго до вечера. Оно висело бледное и иссохшее над разрушительным действом. Над следующим маршем потока людей облака освещались с обеих сторон. Они образовывали тончайшие, самые роскошные знамена, которые я когда-либо встречал, демонстрируя войну во всем ее ужасном великолепии. Мы видели дома на всех стадиях разрушения: белое, как вспышки магния, пламя, вырывавшееся из окон, первые всплески красного пламени, когда оно пробивалось через клубы черного дыма, триумфальный танец Красного Петуха над крышами.

Мы ехали через белый жар умирающих улиц. Когда лошади и всадники впереди меня двигались в направлении стен огня, винтовки, висевшие у них за спиной, выглядели как игрушечные, как пики крошечных дьяволов на их силуэтах. Мы видели, как дома рушатся с грохотом; неописуем вид старых берез, которые, объятые жаром огня, дрожали и стонали на краю смерти. И опять мы ехали через лес дымовых труб, жестких и угловатых, поворачивавшихся под нашими взглядами.

Над черным ковром разрушительного пожара у них был цвет брюссельских кружев. Они возвышались в лунном свете, подобно негнущимся горестно протянутым рукам привидений, и везде вокруг них стоял противный, отталкивающий, удушливый холодный дым.

Ландшафт ужаса и смерти. Молчаливые долины, окруженные издалека пылающими факелами. Спускавшиеся вниз парашютные ракеты напоминали глаза циклопов. Бомбы походили на распускавшиеся хризантемы при мягком шуршании перекатов огня вслед за внезапным разрывом.

К двум часам ночи копыта наших спешащих лошадей уже стучали впереди батареи по мосту у Ограда. За смутно видневшейся рекой лошади отпрыгнули в стороны с фырчанием при виде траншей новой линии обороны. Белый туман поднимался с темных под покровом ночи лугов, пришли в движение ночные часовые, люди из передового охранения набросились на нас с вопросами о своих частях.

И опять мы пришпорили коней. Направо и налево, направо и налево. Песок по щиколотку глубиной, отдающиеся эхом булыжники, темные заросшие реки безмолвных улиц, неприветливые, покосившиеся дома.

Мы проехали вдоль части новой позиции. По дороге на запад двигался поток беженцев. Он пополнялся потоками из переулков, направляемый множеством полицейских, которых скрывала пыль от тысяч топающих ног. Что за унылое зрелище переселения! Господь милостив. Эти жалкие повозки, которые тянут коровы и маленькие лошадки. Иногда люди этому противятся, инстинктивно, как животные. Но с ними обходятся грубо. «Куда мы идем?» – «Пошел к черту, я не знаю. Давай, пошевеливайся! И ты тоже. Просто двигайся на запад. Живее, у нас нет времени!»

Там, где фронт накладывает свою лапу, вся прочая жизнь замирает. Он гонит волну, которая достигает мест вдалеке от него. Расположенный ниже город уже изменил свой облик. Дома стали собственностью тех, кто использует их для иных целей. Или это только паши глаза видят их иными – они оценивают город напротив передовой линии нового рубежа и находят, что он хорош.

Я зашел на огороды, ближайшие к обочине, собирая там помидоры и цветы. Поставил букет бархатных коричневых звезд в топкую вазу и поставил стол на крыльцо, выходящее на улицу. Тут есть маленькая скамья, на которой можно сидеть вечерами, глядя на юг и на запад. Она вся освещается солнцем. В борьбе с солнечным светом сумерки делают цвета темнее и ярче. Я чувствую себя таким счастливым, находясь в одиночестве, так, как это умею делать я, счастливым до копчиков пальцев.

Только что в 21.30 мы получили приказ на марш в 6.00. Жаль этой позиции, этой прекрасной линии обороны на высотах Западной, к западу от города, с рекой в качестве естественной преграды и полем боевых действий, таким, какого у нас до этого не было. Жаль Брянска, из высоких зданий которого я осматривал горящие окраины. Мне бы хотелось все это видеть и в тот день, когда мы были бы счастливы защищать его.

К четырем часам ночь была на исходе. Было холодно в темные первые часы после полуночи. Нам все еще было холодно, когда мы уже форсировали Десну и оставили позади город. Скоро я ехал на автомобиле впереди, чтобы разведать места для отдыха. Ехал на автомобиле, обращаю на это внимание, потому что мы двигались по «автостраде», и я не видел причины для того, чтобы отсиживать заднее место, когда можно было остановить, «проголосовав», один из командирских автомобилей.

 

 

* * *

 

И опять я трясся в машине вечером и оказался в деревне, расположившейся по обе стороны небольшой долины. Вот здесь мы теперь и находимся. Внутри дома выглядят лучше, чем снаружи. Часто дом состоит всего из одной крошечной комнаты – типичные дома русских крестьян, всего одна-единственная комната, а посередине печка. Но они чистые, эти помещения, а люди подвижны и открыты для общения. Это дружелюбное место. Предположительно, внизу в долине находятся сожженные машины нашей хозяйственной рабочей роты; несколько дней назад прошли партизаны, в количестве четырехсот человек. Не заглянешь в чужую душу. Но какое это имеет значение?

Снопы зерновых культур сложены перед домом. Стадо коров рысцой бежит в долину навстречу заходящему солнцу; их накрыло облако желтой пыли. Из домов на склонах женщины и дети выходят и зовут их звонкими криками. Мы помылись, чувствуем себя хорошо. Мы довольны.

4 сентября 1943 года. Мы едем по большой дороге, пересекающей долины и холмы, прямой, как дорога легионеров. Издалека видны облака пыли, клубящейся, окутывающей как простыней дорогу в открытой, без лесов местности. Идти нам было так легко, что я вытащил свою гитару. Мы шли по дороге с песнями за вырвавшимися вперед машинами, и мы пели, когда шли через луг вдоль берега реки, где наша дорога сворачивала. Наверное, это удивляло людей. Последняя батарея только что миновала мост, когда эскадрилья истребителей-бомбардировщиков сделала круг и спикировала на узкий проход, спускавшийся к реке. Пролетая, они выпустили по нам пулеметные очереди. На батареях были лишь незначительные потери и небольшие повреждения, но в такие моменты почти невозможно удержать лошадей.

Во второй половине дня мы достигли Шукова, района наших боевых действий. Когда мы отправились во временную штаб-квартиру, солнце заходило в золотой дымке. Золотой фон готического алтаря, творение художника едва ли сравнится с сиянием горизонта, с высокими елями на переднем плане или со светом, который как дым плыл вокруг деревень и лесов.

Когда я прибыл с Вольфом и Йеном Брауном на летное поле, пехота растянулась в линию, готовая к атаке. Мы присоединились к ним. Прошли через посадочную площадку. Противник окопался в кустарнике и в складках местности на краю. Мы быстро выдвинулись и заняли несколько одиночных окопов и воронок по периметру. Оттуда мы могли наблюдать за низиной далеко впереди. В двухстах метрах впереди мы видели дым от миномета, который продолжал вести по нам огонь, и мы заметили пехоту противника, обстреливавшую наших соседей слева. Они засели в двух глубоких противотанковых рвах. Я подавил огонь целой батареи. Противник отошел к деревне, поджигая дома и стога сена, прикрывая тем самым отход. Радиосвязь действовала отлично. Франц и Йен бежали вприпрыжку позади меня от окопа до окопа со штырями антенн в руках, с наушниками на шее, с ключами Морзе в карманах.

Мы заняли три островка зарослей кустарника и часть первого противотанкового рва. Противник покинул ров, только когда его фланг был атакован батальоном справа от нас. Мы захватили второй ров и край деревни, и теперь нас скрывал дым. Тут атакующие части столкнулись, привлеченные отчаянным сопротивлением русской пехоты. Некоторые из русских сражались, одетые в трофейную форму немецких артиллеристов. Я лежал поверх наката блиндажа, за которым командир одного из атакующих отрядов захватил укрытие зенитного орудия; скрытый дымом, я пытался определить местонахождение этого проклятого наглеца. Неприятельская артиллерия активизировалась, полевые орудия и «катюши» открыли интенсивный огонь. В землянке подо мной плакал ребенок.

Мы продвинулись вперед дальше, чем определяла задача дня. Мы расправились с подразделениями противника и вернулись на заранее подготовленную позицию на возвышении по периметру. Между тем противник развернул свои орудия. Мы снова ползли на животах. Франц и Йен чертыхались, жалуясь на то, что их спины почернели и посинели от того, что на них все время давила аппаратура.

Пехота окопалась на аэродороме. Близился вечер. Я должен был организовать огневую завесу, а у нас села анодная батарея. Русские предприняли контратаку, но были прижаты нашим огнем. Мы присоединились к корректировщику и передавали его данные по очереди, используя одну и ту же вспомогательную аппаратуру. Я поставил огневую завесу при помощи световых сигналов.

Только после этого мы, обессиленные, могли подумать о том, чтобы найти какое-нибудь укрытие, а также о том, что последние два часа наша провизия и наши одеяла ждут нас где-то сзади в лесу. Мы нашли узкую шахту бомбохранилища вползли туда, вместе с корректировщиками и несколькими пехотинцами. Луна взошла как от ровный красный шар, Франц и Йен прошли почти три километра через аэродром, чтобы посмотреть, как там наша повозка.

Была почти полночь, когда они вернулись пробиваясь через колючую проволоку и воронки камни и кучу бомб. В перерывах между боевыми действиями мы нашли печку, согнули несколько труб, чтобы подсоединить к ней, и развели огонь. Серебристая луна была слегка в дымке. Были заморозки на почве и пустые одиночные окопы пехоты, но у нас был огонь. Пули свистели в поле – но над головой у нас три метра земли. Наша лошадь стояла за укрытием. Йен дал ей ящик с кормом, чтобы она не поднимала головы.

В начале четвертого пришел приказ о смене позиции. В 3.45 мы двинулись маршем назад. Было еще темно. И снова мы разведывали путь между грудами камней и проволочных заграждений и осколками битого бетона. Мы видели мертвых в кустарнике, павших лошадей и разбитые машины на дороге, груды искореженного оборудования. Во рту у нас было сухо от курения и усталости. Между стен и через провалы окон обстрелянных снарядами зданий мы видели огненно-красное утреннее небо. Оно стало желтым, пошел дождь. Когда оно, серое, низко нависло, а земля была как будто обернута в холодный компресс, мы сдались. Дороги были как вязкая овсяная каша. Трава покрылась белым инеем. На некоторых полях еще виднелась картофельная ботва, коричневая и пожухлая. Мы промокли до нитки, были грязные и уставшие, когда нашли себе пристанище в нескольких домах в Малом Салыпе.

Завтра мы собираемся двигаться на позицию. Согласно коммюнике вермахта противник начал ожидаемое наступление на Ельню. Три кавалерийских полка стали дивизиями.

Я сижу на соломенном матрасе на открытом воздухе в ожидании приказа выдвигаться на выполнение задачи по установлению связи. Снаряды пехотных орудий со свистом пролетают через высоты с востока. Четыре танка прорываются через железную дорогу на севере. К ним медленно подбираются снаряды 11-й батареи, пока вспышки из стволов их орудий не окрашивают красным цветом клубы дыма от разрывающихся снарядов. Танки неуклюже поворачивают назад.

Мы двигаемся вперед и карабкаемся по склонам к железной дороге. Танки и противотанковые орудия ведут огонь по отдельным бойцам. Мы долго лежим, укрывшись за небольшим откосом, и прикидываем путь от куста к кусту. Кусты разбросаны на некотором отдалении друг от друга. Наши силуэты четко выделяются на гребне. Стоит ясный теплый день позднего лета. Поля гречихи блестят на солнце ржаво-красным цветом. Вдали на боевом рубеже противника горит еще одна деревня. Мы спустились в долину небольшой речки, где обнаружили линию телефонной связи, тянущейся в сторону противника. Скоро мы уже жуем дневную порцию хлеба, положенную пехотинцам, под звук высокого тона пулеметных очередей, под завывания стремительно пролетающих снарядов и тяжелых «братишек» с глухим гудящим басом, которые сотрясают землю. Пороховой дым наплывает ленивыми волнами.

Наконец мы добрались до лейтенанта Ильнера. Он сидит у речки и моет ноги. «Восемь дней прошло с тех пор, когда я в последний раз снимал свои сапоги. Это приятное мгновение покоя…»

В 17.30 мы получили по радио приказ: «Немедленно отступать». В 18.30 Йен Браун ждал нас на краю деревни. Он вывел лошадь из низины, где привязал ее раньше. Через полчаса мы были в деревне, на артиллерийской позиции. Батареи уже готовы к отправке. Штаб уже снялся. Впереди вокруг небо было красным. Уже почти ночь. Из окна выглянула девушка. Она меня узнала; я тогда искал помещения для личного состава батареи. «Не уходи», – сказала она мягко. «Ох, паненка, что ты знаешь о войне!» Врен уже был оседлан. Мы поехали за батареей, догоняя темные колонны. Тяжелый бинокль с лязгом стучал по бляхе моего ремня. Мы сравнялись с батареей.

Мы идем маршем. Холодно. Наступает полночь. Луна плывет через серебристые облака. Парашютные ракеты ярко светят, как созвездия. Где-то свистят бомбы. Я достаю гитару:

 

Знаешь, сколько звездочек на небе…

– Чу, что это идет оттуда к нам!

 

(Weisst Du, wievel Sternlein stehen…

– Horch, was kommt draussen rein!)

 

Франц выглядит бледным и больным, с глубокими бороздками вокруг рта и глаз. У него температура. Я чувствую себя так, будто из живота у меня выкачали воздух и я наглотался соленой воды. С полудня я съел всего кусок хлеба. Повозка завалилась на бок, все в грязи.

Ну и пусть, не важно. Все еще слишком холодно, чтобы есть, когда мы в пути. Давай-ка споем еще одну песню, выкурим еще одну сигарету, тогда мы не будем так сильно чувствовать голод. Медленно все повалились спать прямо в фургонах и в седлах.

Фон Р. приходится будить водителя грузовика, храпящего за рулем. Оставив позади четыре километра пути, колонна замерла. В 4.00 мы пришли к своим помещениям для постоя.

Через два дня Гельмут Пабст был убит в бою.

 

 

ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ

Россия, 17 апреля 1942 года

Дорогие родители!

Меня заботит только одно: как облегчить вашу боль? Что бы я мог сделать, чтобы смягчить удар, который уже больше не беспокоит меня, а беспокоит только вас? Соберу все свои силы, чтобы попытаться увещевать вас.

Моя жизнь не прожита до конца, но завершена. Она заполнена вашей любовью, и она была так насыщенна, что я могу только благодарить вас снова и снова. Даже при том, что другая жизнь, в которой я намеревался делать свое дело, как подобает мужчине, едва началась, та, первая жизнь полностью завершена и доведена до конца, та, которую вы, мой отец и моя мать, мне дали и которую оберегали.

Я так сильно вас люблю.

Если вы хотите поставить небольшой памятник в мою честь в саду, пусть это не будет красивый жест или нечто увековечивающее горе. Это может быть молодой парень с робкой улыбкой, излучающий гармонию и умиротворение, или может быть молодой человек, почивший в мире с собой, так что мое сердце может стать привязанным к нему, не отворачиваясь от мира, а открытым для всего прекрасного.

Прощайте, я вас так сильно любил…


<hr align="left" size="1" width="33%"/>

[1]

Источник: militera.lib.ru
{{ rating.votes_against }} {{ rating.rating }} {{ rating.votes_for }}

Комментировать

осталось 1800 символов
Свернуть комментарии

Все комментарии (8)

Сергей Кривошапка

комментирует материал 04.10.2012 #

Можно подумать, что враг пришёл на нашу землю, чтобы посеять цветы и раздать детям конфеты, а население радостно прислуживало оккупантам..До средины прочитал, а потом стало противно, и дальше бегло просмотрел текст..Впечетление такое, как будто я окзался жертвой какого то обмана!

no avatar
надежда бабенкова\щетинина\

комментирует материал 04.10.2012 #

глупая война-чудовищные жертвы народа имеющего общие корни=

no avatar
Валерий Каменских

отвечает надежда бабенкова\щетинина\ на комментарий 04.10.2012 #

Войны не бывают глупыми. Они бывают правыми и неправыми, захватническими и освободительными, но все они страшны. А Вы, дорогая, сама глупая. Какие на хрен общие корни, чего Вы несете?

no avatar
владимир есип

отвечает Валерий Каменских на комментарий 07.10.2012 #

дружище! войны не бывают справедливыми или несправедливыми - кто нападает представляет несправедливую сторону, кто защищается представляет справедливую сторону...
У всякого события или явления ВСЕГДА есть две стороны - ДИАЛЕКТИКА! ДИА_!!

no avatar
Валерий Каменских

отвечает владимир есип на комментарий 07.10.2012 #

Я даже не употребил слова "справедливая". С чем Вы спорите? Просьба читать более внимательно. Кстати, справедливость во время войны, где и когда Вы ее видели? Убийство не бывает справедливым. У нас сейчас мораторий на смертную казнь убийц и преступников. А Вы не согласны?

no avatar
×
Заявите о себе всем пользователям Макспарка!

Заказав эту услугу, Вас смогут все увидеть в блоке "Макспаркеры рекомендуют" - тем самым Вы быстро найдете новых друзей, единомышленников, читателей, партнеров.

Оплата данного размещения производится при помощи Ставок. Каждая купленная ставка позволяет на 1 час разместить рекламу в специальном блоке в правой колонке. В блок попадают три объявления с наибольшим количеством неизрасходованных ставок. По истечении периода в 1 час показа объявления, у него списывается 1 ставка.

Сейчас для мгновенного попадания в этот блок нужно купить 1 ставку.

Цена 10.00 MP
Цена 40.00 MP
Цена 70.00 MP
Цена 120.00 MP
Оплата

К оплате 10.00 MP. У вас на счете 0 MP. Пополнить счет

Войти как пользователь
email
{{ err }}
Password
{{ err }}
captcha
{{ err }}
Обычная pегистрация

Зарегистрированы в Newsland или Maxpark? Войти

email
{{ errors.email_error }}
password
{{ errors.password_error }}
password
{{ errors.confirm_password_error }}
{{ errors.first_name_error }}
{{ errors.last_name_error }}
{{ errors.sex_error }}
{{ errors.birth_date_error }}
{{ errors.agree_to_terms_error }}
Восстановление пароля
email
{{ errors.email }}
Восстановление пароля
Выбор аккаунта

Указанные регистрационные данные повторяются на сайтах Newsland.com и Maxpark.com